Руки врача
Алексей делал это один раз. На четвёртом курсе, на практическом занятии в роддоме. Преподаватель — Наталья Георгиевна, пожилая акушерка с тридцатилетним стажем — показывала наружный поворот плода на манекене. Помнится, она тогда сказала: «В жизни вам это вряд ли пригодится, сейчас всё кесарят. Но знать обязаны».
Вот и пригодилось.
Он положил руки на живот Светки. Пальцы осторожно прощупали, где спинка, где головка, где ножки. Малыш лежал поперёк, словно устроился спать и не собирался никуда двигаться.
— Света, я сейчас попробую повернуть ребёнка. Может быть неприятно. Но ты должна потерпеть. Не тужиться. Вообще не тужиться. Дыши.
— Ладно… — она сжала зубы и вцепилась в руку Егора так, что побелели костяшки.
Алексей начал давить. Медленно, аккуратно. Пытался сместить головку вниз, к входу в таз. Пальцы скользили, живот был напряжённый, и малыш упрямился. То ли упирался, то ли просто не понимал, чего от него хотят.
Секунды тянулись.
Тётя Валя стояла рядом с новорождённой Машенькой на руках. Девочка притихла, укутанная в старое махровое полотенце с цветочками. Тётя Валя молчала, только губы беззвучно шевелились — то ли молилась, то ли просто считала.
Егор держал жену за руку и смотрел на доктора. Не отводя глаз. Лицо серое, на скулах проступили белые пятна.
Потом что-то сдвинулось.
Алексей почувствовал это — едва заметное движение под руками. Ребёнок начал поворачиваться. Головка медленно перемещалась вниз. Ещё немного. Ещё…
— Повернулся, — выдохнул Алексей. — Головкой вниз.
Он быстро проверил ещё раз. Да, всё так. Головка прижалась ко входу в малый таз.
Руки тряслись. Он прижал их к бокам на секунду, выдохнул и снова взялся за дело.
— Света, теперь можно тужиться. Когда схватка начнётся — тужься.
— Я устала… — прошептала она.
— Знаю. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.
Светка зажмурилась, стиснула зубы и начала тужиться. На лице проступили крупные капли пота. Тётя Валя перекладывала Машеньку на одну руку, а второй промокала невестке лоб.
Прошла минута.
Потом ещё одна.
Головка не шла.
Алексей ощупал ещё раз и понял — головка крупная. Ребёнок просто не проходил через таз. Не сильно, буквально на сантиметр, но этого было достаточно, чтобы всё остановилось.
В голове пронеслось: вакуум-экстрактор. Но вакуум-экстрактора здесь не было. Акушерские щипцы — тоже. Он даже не взял их с собой, потому что не предполагал, что они понадобятся. Кто вообще готовится к такому в деревенском ФАПе?
Оставались только руки.
— Егор, — Алексей кивнул в сторону тумбочки, — убери оттуда всё. Мне нужно место.
Егор одним махом смахнул на пол кружки, свечной огарок и жестяную коробку с какими-то пуговицами.
— Готово.
Алексей перешёл к ножному концу кровати. Присел на колени. Встал. Снова присел. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.
Он ввёл руку. Осторожно, медленно. Пальцы нашли головку, нащупали ушко, затем ротик. Нужно было освободить лицо ребёнка, пока остальная часть головы ещё проходила.
Светка закричала. Не от боли — от страха. Ей казалось, что что-то идёт не так.
— Тише, тише, — сказал Алексей, не поднимая глаз. — Всё нормально. Просто помогаю малышу повернуться. Потерпи ещё.
— Не могу…
— Можешь. Ты уже почти.
Тётя Валя вдруг подвинулась ближе и взяла Светку за другую руку.
— Давай, дочка. Давай, родная. Ещё разок. Ну!
Светка снова зажмурилась, стиснула зубы и тужилась изо всех сил. Лицо стало тёмно-красным, на шее вздулись вены.
Алексей аккуратно отвёл плечико, помог головке развернуться. Ещё немного. Ещё чуть-чуть…
И вдруг — вышло.
Головка. Маленькая, мокрая, слипшиеся волосики. За ней — плечики. Тело.
Мальчик.
Он не кричал.
Алексей быстро перерезал пуповину, подхватил малыша и начал обтирать. Тёр полотенцем спинку, ножки, грудку. Перевернул. Дал лёгкий шлепок по попе.
Ничего.
Тишина.
Светка приподняла голову.
— Что? Что с ним?
Алексей не ответил. Сердце провалилось куда-то в район пяток. Он продолжал растирать ребёнка. Ещё раз. Ещё.
— Доктор! — голос Егора сорвался. — Что с ним?!
И тут мальчик закашлял. Один раз. Потом ещё. А потом заорал. Тонко, сипло, но заорал — на весь дом, на весь затопленный двор, на всю деревню.
Алексей закрыл глаза.
Просто на секунду. Потом открыл и положил мальчика на полотенце рядом с матерью.
— Вот, Света. Вот твой богатырь.
Светка смотрела на него и плакала. Молча, беззвучно, слёзы катились по щекам и падали на подушку. Мальчик кричал рядом, красный, сморщенный, злой на весь мир.
— Егор, — Алексей поднялся с колен, — щиколотку проверь. Нужно пережать пуповину ещё раз. Вот так. Молодец.
Егор стоял над женой и двумя кричащими свёртками. Руки тряслись. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но не смог. Только облизнул пересохшие губы.
Тётя Валя вдруг села прямо на пол. Села и заплакала. Тихо, в голос, навзрыд. Прижимала к себе Машеньку и ревела, как ребёнок.
После
Через полчаса Алексей сидел на кухне за тем же столом, за которым, видимо, семья ужинала несколько часов назад. На столе стояла нетронутая тарелка с холодной варёной картошкой. Рядом — початая бутылка спирта и кружка с остывшим чаем.
Он пил чай. Руки всё ещё тряслись, и пришлось перехватить кружку обеими руками.
Из комнаты доносился тихий разговор. Тётя Валя что-то говорила Светке — мягко, воркующе. Малыши раскричались по очереди, потом успокоились.
Егор вышел на кухню. Молча налил себе чаю, сел напротив.
Молчали.
Потом Егор спросил:
— Доктор… а если бы ты не смог? Если бы он так и не…
— Но смог же, — ответил Алексей.
— Да, но…
— Егор. Не надо.
Егор кивнул. Отпил чай. Сахар не размешал, так и сидел с ложкой в кружке.
Потом вдруг сказал:
— Я к тебе не заходил. Когда ты приехал, я к тебе не заходил. И мать не пускала. И Светке говорил, чтобы не ходила. Думал, ну, какой из тебя врач, молодой совсем.
— Я помню, — сказал Алексей.
— Ну вот. А ты пришёл.
— Куда?
— К нам. Пришёл же. Когда я постучал, ты сразу собрался и пошёл. Не спросил ничего. Не «а куда», «а как», «а нельзя ли подождать». Просто взял сумку и пошёл.
Алексей пожал плечами.
— А что было делать?
Егор посмотрел на него долго. Потом встал, подошёл к старому шкафчику, достал оттуда початую бутылку водки и поставил на стол.
— Выпьешь?
— Не пью, — снова сказал Алексей.
Егор замер. Потом медленно убрал бутылку обратно.
— Точно. Ты же говорил Дарье.
— Говорил.
— Ну и ладно. Тебе же врачу нельзя.
Алексей допил чай. Поднялся. Сказал, что зайдёт утром проверить роженицу и детей. Егор проводил его до крыльца.
Вода во дворе немного спала. Небо на востоке начало светлеть — занимался серый, невзрачный рассвет. Где-то за рекой прокричала птица.
Егор стоял на крыльце и смотрел, как доктор уходит по улице. По щиколотки в ледяной воде, в насквозь промокших ботинках, с медицинской сумкой в руке.
— Алексей Сергеич! — вдруг крикнул он.
Алексей обернулся.
— Спасибо тебе.
Алексей махнул рукой и пошёл дальше.
Утро
К обеду следующего дня в деревне знали все.
Каким образом информация распространилась — непонятно. Вроде бы Егор никому не звонил, тётя Валя тоже. Но к двум часам дня у ФАПа уже стояли три женщины.
Одна из них — бабка Дарья.
Она стояла чуть в стороне от остальных, в старом ватнике и резиновых сапогах, и молчала.
Алексей вышел на крыльцо и увидел их.
— Здравствуйте. Что случилось?
Женщины переглянулись. Потом одна, Марина с соседней улицы, spokeswoman:
— Алексей Сергеич, ну, это… можно pressure померить?
Алексей на секунду опешил. Потом спохватился.
— Конечно. Заходите. Все заходите.
Дарья осталась стоять. Она смотрела на него долго, прищурившись. Потом сказала:
— Иван Петрович так бы не смог.
— Наверное, не смог бы, — согласился Алексей.
— Ты лучше его.
— Я не лучше. Просто я моложе.
Дарья хмыкнула. Потом медленно, с кряхтением, поднялась по ступенькам и вошла в ФАП.
Села на табурет. Протянула руку.
— Ну, давай. Меряй уже.
Алексей надел манжету, накачал воздух. Глядя на цифры, сказал:
— Давление повышено. Не сильно, но есть. Придётся наблюдать.
— Ну наблюдай, — ответила Дарья. — Раз уж ты тут.
Он смотрел, как она идёт по тропинке обратно к деревне. Старая, сгорбленная, в своём ватнике. Впервые за всё это время не оглянулась и не сказала ничего плохого.
Прошла неделя
Вода ушла. Дорогу к районному центру подлатали. Мостик через ручей восстановили — временный, из брёвен и досок, но проехать можно.
Светка лежала дома с двумя младенцами. Егор три раза в день бегал в магазин, тётя Валя стирала пелёнки, а Алексей приходил каждый вечер — проверял детей, осматривал Светку.
Однажды, когда он уже собирался уходить, тётя Валя положила на стол тарелку с пирожками. Горячие, с картошкой, румяные. Алексей посмотрел на них и понял, что с утра ничего не ел.
— Садись, — сказала тётя Валя. — Куда ты торопишься.
Он сел.
Егор сидел напротив и улыбался. Впервые за всё это время — нормально, открыто.
— Сына Лёнькой назовём, — сказал он. — Леонид. А дочку — Машей. Как Светка хотела.
— Хорошее имя, — сказал Алексей с набитым ртом.
— А если бы ты не пришёл тогда… — Егор не договорил.
— Пришёл же.
— Ну да.
За окном темнело. Река после спада воды блестела тускло, грязно. Где-то лаяла собака. Тётя Валя наливала чай.
Выглядело всё так, будто так было всегда.
Часть третья
Осень
К октябрю деревня вернулась к своему обычному ритму. Вода ушла окончательно, оставив после себя длинные полосы ила на огородах, ржавые бочки, вынесенные из сарая и непонятно как очутившиеся у соседского забора, и характерный запах — тяжёлый, тинный, который держался до первых заморозков.
Алексей каждое утро открывал ФАП в семь. Это стало ритуалом. Ключ поворачивался со скрипом — замок за лето отсырел и теперь просил масла, но Алексей никак не собирался его мазать. Или забывал. Или просто нравился этот скрип, потому что означал: день начался.
Он протапливал печь, кипятил чайник, протирал кушетку. Потом садился за стол и ждал.
Поначалу — минут двадцать. Теперь — минут пять. Не больше.
Первой обычно приходила Марина. Высокая, жилистая, с вечно красными руками — то ли от стирки, то ли от огорода. У неё болело колено. Алексей смотрел — артроз, второй стадии, не больше. Мазь, движение, беречь. Марина кивала, уходила и приходила через три дня снова. Колено не болело. Просто ей хотелось поговорить.
Потом — Зинаида с Нижней улицы. Давление. Потом — тётя Валя с пирожками для Светки, и Алексей замечал, что одна штучка всегда оказывалась «лишней». Потом — дед Прохор, который ничем не болел, но ходил, потому что «у Иван Петровича тоже ходил, и ничего, прожил до восьмдесяти».
Алексей не прогонял. Слушал, мерил давление, прописывал пустяки и иногда — просто иногда — давал таблетку валерьянки. Для порядка.
Но главным пациентом оставалась бабка Дарья.
Дарья
К Алексею она не приходила. Ни разу. Но Алексей знал, что у неё болит нога. Знал, потому что тётя Валя рассказала — ещё до наводнения, мимоходом, как о чём-то само собой разумеющемся: «У Дарьи нога. Колено. Ходит с палочкой».
Алексей подождал неделю. Потом ещё. Потом решил сходить сам.
Дом Дарьи стоял на отшибе, у самого края деревни, где дорога сворачивала к реке. Старый, почерневший от времени сруб с низкой крышей. Огород зарос — не от лени, а от того, что некому было полоть. Калитка была открыта, но Алексей всё равно постучал.
— Хозяйка!
Из дома донёсся стук палки. Потом — голос:
— Кто там?
— Алексей Сергеич. Из ФАПа.
— Ну и чего?
— Ногу посмотреть.
— Не просила я ногу смотреть.
Алексей промолчал. Постоял. Потом сказал:
— Дарья, я ведь всё равно пришёл. Дай хоть посмотрю.
Пауза. Потом — снова стук палки, и дверь отворилась.
Дарья сидела за столом. Не вставая. Правая нога вытянута на суковатой скамье, обмотана обрывками какой-то старой шали. Колено было распухшее, красное, горячее на ощупь — Алексей не трогал, но видно было даже издали.
— Давно так? — спросил он.
— С весны.
— Почему не пришла?
— А к кому? Иван Петрович помер в марте. А ты… — она не договорила, отвернулась к окну.
Алексей сел напротив. Открыл сумку. Достал фонендоскоп, тонометр.
— Разреши?
Дарья не ответила. Но и не убрала ногу.
Он ощупал колено осторожно, через тряпку. Горячо. Твёрдо. Дарья зашипела сквозь зубы, но не сказала «больно». Только стиснула челюсти и смотрела в стену.
— Дарья, это воспаление. Сустав воспалился. Нужно лечение. Таблетки, мазь, покой. И желательно — рентген. В районе есть аппарат?
— Была аппарата, — сказала Дарья. — Когда Людка с переломом лежала. Третьего года.
— Это далеко?
— Далеко. Километров сорок.
— Как добираться?
— А никак. Разве что Захар на «уазике». Да он с прошлого года не ходит. Захар-то.
Алексей понимающе кивнул. Километров сорок по осенней дороге — это в одну сторону часа три. Если дорога есть. Если нет — все четыре. А «уазик» Захара, который «не ходит», по всей видимости, означал не водителя, а машину.
— Ладно. С рентгеном пока подождём. Но таблетки начнём. И мазь. Я принесу завтра.
— Не надо.
— Дарья.
— Не надо, говорю. Таблетки эти ваши. Печень от них.
— Печень от чего-то другого. Не от этих.
— От всех. Иван Петрович тоже таблетками кормил. А потом сам помер. Вот от чего помер — от таблеток или нет?
— Не от таблеток. Сердце.
— Ну вот. Сердце. А таблетки сердце не лечат. Только губят.
Алексей понял, что спорить бесполезно. Он сложил вещи обратно в сумку, поднялся.
— Ладно. Не хочешь таблетки — не буду настаивать. Но мазь я принесу. Мазь не печень.
Дарья не ответила. Только когда он уже стоял на пороге, сказала в спину:
— У Иван Петровича мазь была. Жёлтая такая, вонючая.
— Я знаю, — сказал Алексей. — Эту мазь помню. Такую и принесу.
— Ну, неси.
Он вышел. Дарья не закрыла за ним дверь. Сидела и смотрела, как он идёт по тропинке. Потом сказала тихо, в пустоту:
— Ишь ты. Вонючую помнит.
Телефон
На исходе октября заглох телефон.
В деревне был один аппарат — в почтовом отделении, которое располагалось в полуподвале дома Марии Савельевны. Телефон — старый, дисковый, чёрный, тяжёлый, как кирпич — работал через пультовую, и связывался с райцентром по одной-единственной линии. Когда линия работала. Что бывало не всегда.
В тот день Алексей звонил в районную больницу. Ему нужно было передать сведения по роженице — Светка чувствовала себя нормально, но по правилам он обязан был составить отчёт и отправить. Он дозвонился с третьего раза. Секретарь — молодая девочка, которую он раньше не слышал — сказала:
— Передам. А вы новый, да? На место Иван Петровича?
— Новый.
— Ну, бывайте.
Связь оборвалась. Алексей подождал, посмотрел на трубку. Потом положил её на рычаг и вышел.
Мария Савельевна перехватила его на крыльце.
— Алексей Сергеич, вы уж извините. Телефон у нас… Ну, сами видите.
— Вижу.
— Но хоть когда работает — на здоровье. А не работает — так вы к нам. Мы всегда…
— Спасибо, Мария Савельевна.
Она провожала его глазами. Маленькая, сухая, в платочке. Ей было, наверное, лет семьдесят, но она всё ещё руководила почтой — единственный оператор, кассир и уборщица в одном лице.
Алексей шёл по улице и думал.
Думал о том, что секретарь в районной больнице не спросила его имени. Не спросила, как зовут роженицу. Не спросила, как прошла беременность. Просто «передам». И всё.
Он понимал: там, в районе, его отчёта никто не ждёт. Его данные растворятся в стопке таких же бумажек, переложат из одной папки в другую и забудут. А Светка будет жить дальше со своими двойняшками и плохой связью.
Но он всё равно отправил. Потому что так положено.
Ночью пошёл дождь. Мелкий, холодный, затяжной. Алексей лежал на узкой койте в ФАПе, слушал, как капает с крыши на подоконник, и думал о Дарье. О её колене. О жёлтой вонючей мази. О том, что «Иван Петрович так бы не смог» и «ты лучше его» в одном предложении — и как это у неё совмещалось.
Потом перестал думать и заснул.
Утром было минус два. Лужи затянуло коркой. Печка в ФАПе дымила так, что Алексей полчаса провёл на улице, пока не прочистил трубу. Воротник куртки покрылся тонким слоем сажи. Он отряхнулся, вернулся, затопил заново.
К девяти утра в дверь постучали.
— Открыто! — крикнул Алексей, не поднимая головы от журнала.
Вошла Дарья. С палочкой. В том же ватнике. Сиплым голосом, без предисловий, сказала:
— Ну, где мазь?
Алексей посмотрел на неё. Потом встал, открыл шкаф, достал тюбик.
— Вот. Жёлтая. Вонючая.
Дарья взяла тюбик, понюхала. Кивнула.
— Та самая.
— Мазать на ночь. Тонким слоем. Укутать.
— Знаю, как укутывать. Не маленькая.
— Тогда я зайду через три дня. Посмотрю.
— Не надо заходить. Я сама приду.
И пришла. Через три дня, ровно в девять. Села на табурет, вытянула ногу.
— Ну?
Алексей присел рядом. Ощупал колено. Опухоль спала — немного, но спала. Кожа уже не была такой горячей.
— Лучше?
— Нормально, — сказала Дарья. — Только воняет. Соседка говорит, от меня как от козла.
— Значит, помогает, — сказал Алексей.
— Дурак ты, — ответила Дарья. Но не зло. Даже, может быть, с чем-то похожим на улыбку — хотя на её лице это было трудно различить.
Вода
В ноябре пришло письмо. Настоящее, бумажное — почтальонка принесла. Мария Савельевна, та самая, из почты. Она же была и почтальоном, когда аппарат молчал и нужно было доставить что-то руками.
Письмо было из районной больницы. Сухо, официально: «Направляем выписку из протокола комиссии… Рассмотрен вопрос о целесообразности сохранения ФАП в деревне Нижние Коты в связи с низкой плотностью населения. Рекомендовано рассмотреть возможность закрытия структурного подразделения и перевода обслуживания в центральное подразделение».
Алексей прочитал дважды. Потом ещё раз.
Низкая плотность населения. Деревня Нижние Коты. Население — сто четырнадцать человек. По последней переписи. С тех пор, конечно, стало меньше. Но сто четырнадцать — это были те, кто остался. Те, кто не уехал. Дарья, Егор, Светка, тётя Валя, Марина, Зинаида, дед Прохор, Мария Савельевна и ещё сто шесть человек, у каждого из которых было что-то болит, что-то ныло, что-то требовало внимания.
Он положил письмо на стол. Посидел. Потом сложил его вчетверо и убрал в карман.
В тот вечер он пошёл к Егору. Не по делу — просто так. Зашёл. Тётя Валя поставила тарелку супа, и Алексей ел, глядя в окно. Лёнька и Маша спали в корзинке — тётя Валя нашла где-то старую плетёную, из-под лука, выстелила одеялом. Получилась люлька, как в старых книжках. Малыши лежали нос к носу и посапывали.
Егор сидел рядом и молчал. Потом спросил:
— Чего грустный?
— Да так.
— Нет, скажи.
Алексей достал письмо. Развернул. Протянул.
Егор читал долго. Шевелил губами. Потом положил на стол и сказал:
— Закрыть хотят?
— Думают.
— А ты?
— Я что? Я тут работаю. Меня не спросили.
— Ну а если закроют?
— Тогда не будет меня тут. И не будет ФАПа. И когда у Зинаиды давление подскочит — ехать сорок километров. А когда у деда Прохора сердце схватит — тоже сорок.
Егор молчал. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом было черно и тихо. Ни фонарей, ни машин. Только где-то вдалеке, у реки, тлел огонёк — может, костёр, а может, окно.
— Я поговорю с мужиками, — сказал Егор.
— С какими мужиками?
— Ну, с которыми. Мы тут не одни. Если всем миром написать — может, услышат.
Алексей не ответил. Он подумал: если всем миром написать — может, и услышат. А может — нет. «Низкая плотность населения». Сто четырнадцать человек. Для района — мало. Для бумаги — строчка в протоколе. Для Дарьи — сорок километров по разбитой дороге с больным коленом.
— Егор, — сказал Алексей. — Ты это… не налогооблагаем. Просто если что — ты не виноват, что я тут один.
— Я знаю, — сказал Егор. — Но ты же тоже не виноват, что мы тут одни.
Алексей посмотрел на него. Потом кивнул.
Поднялся. Тётя Валя всучила ему два пирожка — с дороги. Он сунул их в карман куртки и пошёл домой.
Дорога была скользкая. Первый снег лёг к вечеру — тонким, грязным, немножко снегом, немножко дождём. Подошвы скользили. Алексей шёл и думал о том, что в городе сейчас, наверное, тепло и сухо, и аптеки на каждом углу, и «скорая» приедет за десять минут, и рентген, и УЗИ, и МРТ, если захочешь. А тут — он, сумка, печка и жёлтая мазь.
И сто четырнадцать человек.
Которые, если разобраться, и были всем.
Зима
Первый настоящий снег выпал в двадцатых числах ноября. Выпал и лёг — пушистый, белый, по щиколотку. Деревня сразу стала другой. Исчезла грязь, ушёл запах тины. Огороды превратились в ровные белые поля, крыши стали кружевными, а дороги — узкими тропинками, протоптанными от дома к дому.
Алексей проснулся в тот день от тишины. Снег приглушил все звуки, и мир стал мягким, ватным. Он лежал на койке, смотрел в потолок, где от печки расходились тёмные полосы копоти, и слушал — или, скорее, слушал отсутствие звуков.
Потом встал, растопил печь, вскипятил воду. Заварил чай. Вышел на крыльцо.
Мороз был лёгкий, градусов пять. Солнце стояло низко, почти у горизонта, и светило так, что каждый снежок на крыше ФАПа блестел, как бисер. Алексей стоял на ступеньках, дышал паром и думал, что если бы кто-нибудь сейчас увидел его со стороны — молодой мужик в растёртых ботинках, старой куртке, с красным от холода носом, — то никогда бы не угадал, что он врач. Скорее, тракторист. Или пастух.
Он улыбнулся этой мысли. Потом вернулся внутрь.
К десяти утра пришёл дед Прохор. Как обычно — без жалоб, без жалоб, но с разговорами. Он сел на табурет, снял шапку — вылинявшую, мятровую, с лопнувшим подкладом — и положил на колени.
— Алексей Сергеич, — сказал он, — а ты женат?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— А почему?
— Не вышло.
Прохор кивнул. Не спрашивал — не вышло из-за чего. Просто кивнул, как будто это всё объясняло. Может, в деревне это и правда всё объясняло.
— Иван Петрович тоже один жил, — сказал Прохор. — Жена у него умерла, когда он сюда приехал. Так и жил. Тридцать лет.
— Двадцать восемь, — поправил Алексей. Он видел в карточке.
— Тридцать, — настаивал Прохор. — Я помню.
— Ладно. Тридцать.
Прохор сидел, держал шапку на коленях, и Алексею вдруг стало ясно, что старик пришёл не из-за давления. Он пришёл потому, что зима. Потому что дома — тишина, пустые стены, радио, которое ловит только «Маяк», и стены, стены, стены. А тут — живой человек. Чай. Разговор.
Алексей налил два стакана.
— Прохор, — сказал он, — у тебя давление в норме. Сердце — тоже. Ты здоров.
— Я знаю, — сказал Прохор. — Но я всё равно приду.
— Приходи.
Они пили чай и говорили о том, как раньше зимы были длиннее, а морозы сильнее, и как Прохор в молодости ходил на лыжах в соседнюю деревню — километров пятнадцать — и не уставал. Алексей слушал. Кивал. Раньше — всё было раньше. Теперь Прохор ходил только до ФАПа и обратно. Но это тоже было дорого.
Прохор ушёл. Алексей помыл стаканы, вытер стол. Сел за журнал. Дописал вчерашние записи, проверил запасы — бинты, перекись, спирт. Мазь Дарье — есть. Таблетки Зинаиде — достаточно. Парацетамол — почти полный. Но антибиотики — на исходе. Последние две упаковки амоксиклав. Он записал в тетрадку: «Заказать. Срочно.»
Потом закрыл журнал и посмотрел в окно. За стеклом кружился снег. Тропинка, которую Прохор протоптал от своего дома до ФАПа, уже занесло.
Алексей подумал, что завтра нужно будет прийти пораньше и протопить её заново. И послезавтра. И все остальные дни — пока есть кому ходить.
Ремонт
В начале декабря в ФАП пришёл Егор. Не один. С ним — двое: Серёга с Верхней улицы, молодой, лет двадцати пяти, с тёмным пухом на щеках, и Михалыч, пожилой, сющейся седой бородой и руками цвета кирпича — от постоянной работы с землёй и деревом.
— Вот, — сказал Егор. — Посмотрели мы тут вашу крышу.
— И что?
— Течёт.
Алексей знал. После каждого дождя на полу у порога собиралась лужа. Он ставил тазик, но тазик был маловат.
— Ну, — сказал Егор, — мы подумали: раз ты тут, то и крышу надо починить. А то развалится — и не будет у нас ФАПа ещё до всяких комиссий.
Михалыч молча кивнул. Серёга сказал:
— Да, Алексей Сергеич. Что ж вы так. Надо было раньше сказать.
— Я не знал, к кому обращаться.
— Ко мне! — сказал Егор. — Вот к кому. Ты ж doctor, а не плотник.
— Врач, — поправил Алексей.
— Ну да. Вот. Ты — врач. А я — плотник. И Михалыч — плотник. И Серёга — тоже плотник, когда трезвый.
Серёга покраснел, но промолчал.
Они принесли доски, толь, молотки, гвозди. Алексей хотел помочь — Егор оттолкнул.
— Ты не лезь. Ты где врачу лазить на крышу? Ты смотри за кушеткой.
— За кушеткой — это что?
— Ну, мало ли. Кто придёт. Ты должен быть на месте.
— Сейчас-то кто придёт?
— Мало ли.
— Мало ли.
Михалыч поднялся на крышу первым. Ловко, как молодой, — по приставной лестнице, которую прислонили к стене. Егор и Серёга поднимали ему доски. Стук молотка был ровный, размеренный — словно кто-то выбивал дробь по пустому ведру. Алексей стоял внизу, смотрел, и впервые за долгое время чувствовал что-то странное и тёплое — не благодарность, нет, а что-то вроде удивления. Что вот так, просто, без бумаг и приказов, трое мужиков пришли и починили крышу. Потому что нужно. Потому что он — врач, а врач должен сидеть в сухом помещении, а не под дырявой крышей.
К обеду крыша была готова. Михалыч спустился, отряхнул руки, сказал:
— Нормально. До весны хватит. А весной — шифер нужен. Я поговорю с бригадиром из района. Может, дадут.
— Спасибо, — сказал Алексей.
— Не за что, — ответил Михалыч. — Ты ж нас лечишь. Мы — тебя. Ну, не тебя, а крышу твою. Кровь — это не доски.
— Кровь — не доски, — согласился Алексей.
Тётя Валя принесла на обед полную корзинку пирожков. С мясом, с капустой, с яблоками. Алексей ел и смотрел, как Егор и Серёга уносят обрезки досок. Михалыч сидел рядом, пил чай и рассказывал про свою молодость, как он работал на стройке в городе, но потом вернулся, потому что «тут воздух, а там — только бетон».
— Воздух — это да, — сказал Алексей. — Тут его много.
— И молоко тут хорошее, — добавил Михалыч. — Ты молоко-то пьёшь?
— Пью.
— Ну вот. От молока здоровье. Не от таблеток.
— От молока — кости, — сказал Алексей. — А от таблеток — тоже кости иногда. Смотря каких.
Михалыч засмеялся. Гулко, по-стариковски, как будто смех шёл не из горла, а из живота.
Дарья
В середине декабря Алексей снова пришёл к Дарье. Сам. Нога была лучше — опухоль почти сошла, колено двигалось. Но Алексей увидел другое: Дарья похудела. Лицо стало острее, скулы выступили резче, а руки — тоньше, чем в октябре.
— Ты ешь? — спросил он.
— Ем.
— Что ешь?
— Что есть.
— Дарья.
— Ну, картошка. Хлеб. Молоко. Чего тут ещё.
Алексей открыл сумку. Достал из неё свёрток — два пирожка, которые тётя Валя сунула ему утром. Положил на стол.
— Ешь.
— Не просила я.
— Дарья.
Она посмотрела на него. Потом на пирожки. Потом снова на него. Взяла один, откусила. Жевала медленно, тщательно. Как будто вспоминала, как это делается.
— Вкусно, — сказала она.
— Тётя Валя готовит хорошо.
— Тётя Валя, — повторила Дарья. И добавила, как бы нехотя: — Хорошая баба. Я на неё злая была. Давно. Когда Егор ещё на Светке не женился. Думала, не пара ему.
— Почему?
— Молодая. Худая. Из города. Думала, бросит.
— Не бросила же.
— Не бросила. — Дарья помолчала. — А я всё равно злая была. Зря.
Ола доела пирожок. Взяла второй. Ела и смотрела в окно. За окном падал снег — медленно, лениво, большими мокрыми хлопьями.
— Алексей Сергеич, — сказала она вдруг.
— Да?
— А письмо это… про закрытие… — она замолчала, подбирая слова. — Ты не уедешь?
Алексей посмотрел на неё. Дарья сидела на табурете, в своём ватнике, с палочкой у колена, маленькая, высохшая, старая. И спрашивала — не уедешь ли. Не «останешься ли», а «не уедешь ли».
— Не знаю, Дарья, — сказал он. — Не мне решать.
— А если тебе — тебе решать? Если ты решишь?
— Тогда — не уеду.
Дарья кивнула. Доела второй пирожок. Вытерла руки о подол.
— Ну, иди тогда, — сказала она. — А то снег наметёт, не дойдёшь.
Он шёл по улице, и снег падал ему на плечи, на капюшон, на руки. Алексей смотрел под ноги и видел свои следы — глубокие, чёткие — тянущиеся от дома Дарьи к ФАПу. И подумал: если завтра ляжет новый снег, эти следы исчезнут. Но он пройдёт заново. И послезавтра — тоже. И все остальные дни — пока есть куда ходить.
За рекой темнело небо. Где-то далеко, за деревней, прокричала птица. И Алексей пошёл быстрее — домой, в тепло, к печке, к чайнику, к журналу, к записям, к завтрашнему дню.
Который начинался вот так: ключ со скрипом, дым из трубы, чайник на плите. И тишина — мягкая, снежная, терпеливая. Та, что ждёт, когда ты будешь готов.
