Всем привет
Ну что, я обещала написать, как оно дальше. Пишу. Сразу скажу — читать будет невесело. Но вы спрашивали.
После больницы я сменила номер. Сыновьям сказала: если бабушка с дедом позвонят — трубку не брать, ничего им не передавать. Старший сначала полез: «Мам, ну они же старые». Я посмотрела на него. Он замолчал. Младший просто кивнул и ушёл в свою комнату.
Мать звонила на рабочий телефон. Я не брала. Потом она приехала в офис. Секретарша растерялась, пустила её в коридор. Мать стояла с сумкой, в которой были какие-то банки с вареньем. Как будто вареньем можно заклеить дыру.
— Доченька, — говорит, — папа плохой, он не то имел в виду. Он же тебя любит. Просто сестра твоя… она слабая. Ей нужна помощь.
Я смотрела на её руки. Она теребила ремешок сумки. Ногти обкусаны. Раньше она так не делала.
— Мам, — говорю, — у меня через десять минут совещание. Если ты пришла за деньгами, то зря. Если просто так — то тоже зря. Я больше не твоя дочь. Ты сама так решила.
Она заплакала. Достала платок, старый, с вышивкой. Пахло валерьянкой. Я вызвала охрану. Не потому что злая. Просто сил не было. Вообще ни на что.
Поездка в горы
Через месяц я взяла неделю отдыха. Впервые за лет пять. Не в Турцию, не в Египет. Поехала в Карпаты. Просто чтобы не видеть никого. Сняла маленький домик у леса. Хозяин — Григорий. Лет шестидесяти, борода, руки как грабли. Говорит мало, но по делу.
Домик старый, но тёплый. Печка, дрова, чайник со свистком. Тишина такая, что уши закладывает. Первые два дня я просто спала. Потом начала выходить на крыльцо. Григорий иногда сидел там, курил самокрутку. Мы молчали. Иногда он наливал мне чай из термоса. Крепкий, с травами.
На третий вечер он спросил:
— Ты чего такая? Мужик бросил?
— Хуже, — говорю. — Родня.
Он хмыкнул. Долго смотрел на лес. Потом сказал:
— У меня тоже родня была. Да вся вымерла. Остался пёс. И тот помер.
Я не стала расспрашивать. Он тоже не лез.
А потом сам начал.
История Григория
Про медведя
— Ты знаешь, что такое встреча с медведем? — спросил он вдруг.
— В зоопарке?
— В зоопарке — это не встреча. Это цирк. Настоящая — в лесу. Когда он тебя видит, а ты его. И между вами метров десять. И ты понимаешь, что бежать бесполезно.
Он затянулся. Дым пошёл вверх, к звёздам.
— Это реальная история из жизни, не байка. Я тогда ещё молодой был. Пошёл в лес за дровами. Зимой. Собака со мной, Джульбарс. Овчарка. Умный, зараза. Мы зашли далеко. Я уже хотел поворачивать, а он как зарычит. Я обернулся — медведь. Шатун. Худой, злой. Видно, не спал.
Я замер. Внутри всё упало. Ружьё у меня было, но патроны в санях остались. Я снял шапку, начал махать, кричать. Он встал на задние лапы. Я думал, всё. Конец.
— А пёс?
— Джульбарс бросился. Прямо на него. Маленький такой, а прыгнул. Медведь отвлёкся. Я за топор. Ну и… короче, ушли мы. Не сразу.
Три дня
— Три дня по лесу плутали. Я ногу подвернул. Есть нечего. Холод. Вот это и есть выживание в лесу. Не как в кино. Ты просто идёшь и считаешь шаги. И молишься, чтобы не сбиться.
Он замолчал. Долго.
— А пёс? — переспросила я.
— Пёс меня вывел. Он дорогу чуял. Я уже почти без сознания был. А он тянул меня за куртку. За рукав. Пока не вышли на просеку. Потом ещё пять лет со мной жил. Вот такая преданность животных. Понимаешь? Они не предадут. Даже когда ты сам себя предал.
Я смотрела на его руки. Они дрожали. Или это от холода.
— А родня? — спросила я.
— А что родня? — он пожал плечами. — Родня всякая бывает. Иная собака ближе.
Мы сидели до утра. Я не заметила, как чай остыл. Потом он встал, похлопал меня по плечу и ушёл спать. А я осталась. Смотрела, как солнце поднимается над горами. И думала, что у меня нет Джульбарса. У меня есть только я.
Звонок
Утром я вернулась в город. Включила телефон. Сорок два пропущенных. Все с незнакомых номеров. И одно сообщение от матери: «Папа умирает. Хочет тебя видеть. Приезжай, прошу. Хотя бы попрощаться».
Я сидела в машине. За окном моросил дождь. Дворники скрипели. Я держала телефон в руке. И не могла решить, что делать.
С одной стороны — он мне никто. Чужой человек, который подделал документы, подставил меня, хотел забрать всё. С другой — он умирает. И где-то там, в больнице, он ждёт меня. Или не ждёт. Может, это мать придумала, чтобы выманить меня. У них ведь больше никого нет.
Я набрала номер. Гудки. Долгие. Никто не взял.
Я отключила телефон. Завела машину. И поехала в офис. У меня был заказ на миллион. И ещё два склада. И люди, которые на меня работают. Им неважно, что там у меня с роднёй.
Вечером позвонил старший сын.
— Мам, бабушка звонила. Сказала, дед в реанимации. В тяжёлом.
— И что? — говорю.
— Ничего. Просто сказала.
Он помолчал.
— Ты поедешь?
Я не ответила. Потому что не знала.
И до сих пор не знаю. Честно. Вот такая история. Не знаю, правильно я делаю или нет. Но по-другому уже не могу.
А вы как думаете? Только без «прости, они же родители». Я это уже слышала. Мне бы понять, как дальше жить. С этим.
Похороны
Отца хоронили в среду. Я узнала от матери — она прислала смс. Коротко: «Папу похоронили. Спасибо, что не приехала. Все видели, какая ты». Я прочитала и удалила. Руки не дрожали. Внутри было пусто, как в том домике в Карпатах, когда Григорий ушёл спать, а я осталась одна с остывшим чаем.
В тот день я работала. Обычный день. Совещание, смета, звонок от поставщика. Вечером заехала в супермаркет. Купила хлеб, молоко, сыр. На кассе стояла женщина в форме уборщицы. Спиной. Худая, плечи острые. Я узнала её сразу. Сестра. Она мыла пол у входа. Швабра, ведро, тряпка. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики. Старое.
Я прошла мимо. Она не подняла головы. Может, не узнала. Может, сделала вид. Я вышла на улицу, села в машину. Пакет с продуктами поставила на пассажирское сиденье. Закурила. Хотя бросила пять лет назад. Просто достала старую пачку из бардачка. Одну сигарету. Потом выбросила.
Домой приехала поздно. Младший сын сидел на кухне, ел пельмени. Спросил:
— Мам, ты чего такая?
— Ничего, — говорю. — Устала.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
— Бабушка звонила. Сказала, деда похоронили. Спрашивала, придёшь ли ты на девятый день.
— Не приду.
Он кивнул. И продолжил есть. Я села напротив. Налила себе чаю. Остыл быстро.
Девятый день
На девятый день я не пошла. Но поехала на кладбище. Одна. Поздно, когда стемнело. Нашла могилу. Свежая земля, венки, фотография на палке. Отец смотрит строго, как будто недоволен, что я всё-таки пришла. Я постояла. Положила цветы. Не стала ничего говорить. Просто стояла. Минут десять. Потом ушла.
У ворот кладбища стояла машина. Знакомая. Сестра. Она курила, прислонившись к капоту. Увидела меня. Выпрямилась.
— Пришла всё-таки, — сказала она. Голос хриплый. Простуженный.
— Пришла.
— Мать тебя ждала. Всю неделю. Плакала.
— Пусть плачет.
Сестра затушила сигарету о капот. Поморщилась.
— Ты жестокая. Всегда такой была.
— Я не жестокая. Я просто устала.
Она усмехнулась. Криво. Как раньше, когда что-то просила.
— Устала она. Знаешь, где я живу сейчас? В общаге. Квартиру продали. Ремонт не потянули. Мать в больнице. Сердце. А ты тут стоишь, вся в белом пальто.
— У меня нет белого пальто.
— Неважно. Ты поняла.
Я молчала. Она тоже. Потом она заплакала. Не картинно, как раньше. Тихо. Без слёз. Просто лицо сморщилось, и плечи задрожали.
— Я не умею ничего, — сказала она. — Совсем. Я даже пол мыть не умею. Меня выгоняют через день. Говорят, медленно.
— Научишься.
— Не хочу.
— Придётся.
Она посмотрела на меня. Глаза красные, опухшие. И в них что-то было. Не злость. Не зависть. Просто пустота. Как у меня тогда, в больнице.
Я достала кошелёк. Отсчитала пять тысяч. Протянула.
— Это не помощь. Это чтобы ты купила нормальные сапоги. Зимой в кроссовках не проработаешь.
Она взяла. Деньги смяла в кулаке. Ничего не сказала. Села в машину и уехала. Я осталась стоять. У ворот. С запахом сырой земли и хвои.
Разговор с Григорием
Через неделю позвонил Григорий. Просто спросил, как дела. Я рассказала. Про отца. Про сестру. Про мать в больнице. Он слушал молча. Потом сказал:
— Помнишь, я тебе про медведя рассказывал?
— Помню.
— Вот и у тебя медведь. Только не в лесу, а в голове. Ты его кормишь. Каждый день. Воспоминаниями, злостью, жалостью. А он растёт.
— И что делать?
— Ничего. Просто перестать кормить. Он сам уйдёт. Или сдохнет. Как шатун.
Я не ответила. Он тоже молчал. Потом добавил:
— Ты сильная. Я видел. Но сила — это не про то, чтобы всех победить. Это про то, чтобы выжить. Вот как в лесу. Три дня. Без еды. С медведем. И с собакой, которая тебя тянет.
— У меня нет собаки.
— Будет. Или уже есть. Просто ты не видишь.
Он попрощался. Я положила трубку. Долго смотрела в окно. Там шёл снег. Первый в этом году. Я подумала: надо купить сыновьям шапки. Старшему — чёрную, младшему — серую. И ещё подумала, что мать в больнице. Одна. Без шапки. Без варенья. Без дочери.
Мать
Я приехала в больницу через два дня. Не потому что простила. Не потому что стало жалко. Просто поняла: если не приеду — буду кормить медведя дальше. А он и так уже большой.
Мать лежала в общей палате. Худая, седая. Руки поверх одеяла. Синие вены. Увидела меня. Замерла. Потом заплакала. Тихо, в подушку.
Я села на стул. Рядом. Не взяла за руку. Просто сидела.
— Я не за деньгами, — сказала она. — Просто… я одна.
— Знаю.
— Сестра твоя… она не приходит. Говорит, работает. Но я знаю, она просто не хочет.
— Она работает. Я видела.
Мать замолчала. Вытерла лицо краем наволочки.
— Ты простишь меня? Когда-нибудь?
Я долго молчала. Смотрела на капельницу. Капли падали. Одна, вторая, третья.
— Не знаю, — говорю. — Может, и прощу. Но не сейчас. И не за то, что ты просишь. А за то, что я сама решу. Когда смогу.
Она кивнула. Закрыла глаза. Через минуту уснула. Я посидела ещё. Потом встала. Поправила одеяло. Вышла в коридор. Там пахло хлоркой и лекарствами. Я купила в автомате кофе. Дрянной, но горячий. Выпила. И поехала домой.
Что дальше
Сейчас февраль. Снег лежит. Мать выписали. Она живёт в маленькой съёмной квартире. Я плачу половину. Не потому что должна. Просто так. Сестра работает в том же супермаркете. Уже не уборщицей. Перешла на кассу. Говорят, научилась. Иногда мы созваниваемся. Редко. По делу. Она не просит денег. Я не предлагаю.
Сыновья спрашивают, поедем ли мы летом в Карпаты. К Григорию. Я говорю: посмотрим. На самом деле, хочу. Там тихо. Там медведь не ходит. Там только лес. И чай. И человек, который знает, что такое выживание в лесу. И что такое преданность животных. И что такое — просто сидеть рядом и молчать.
Вот такая у меня реальная история из жизни. Не знаю, чем закончится. Но теперь я хотя бы не боюсь, что закончится плохо. Потому что поняла: плохо — это когда ты сам себя загнал в угол. А всё остальное — можно пережить.
А вы как думаете? Я правильно сделала, что приехала к матери? Или надо было держать оборону до конца?
