После выстрела
Он не стал кричать. Просто замер на две секунды, а потом вышел из машины скорой, не обращая внимания на капельницу, которую Татьяна так и не успела закрепить. Трубка натянулась, стойка накренилась, но он уже шёл ко входу в клинику, и охранники расступались перед ним, как трава.
— Где сестра? — спросил он, не оборачиваясь.
— В процедурном, с ней двое наших, — ответил Максим.
— Вызови Артёма. И машину к чёрному входу. Быстро.
Татьяна догнала их у самых дверей. Нагнала, встала сбоку, поравнялась, хотя каблуки скользили по мокрому полу. Радомир двигался так, будто дырка в боку была чужой. Только рука иногда касалась повязки, и по лицу пробегала тень.
— Вам нельзя сейчас идти, — сказала она.
— Мне сейчас можно всё.
— Это не «всё». Это кровопотеря, и если вы свалитесь, я не потащу вас одна.
Он остановился так резко, что Татьяна едва не врезалась ему в плечо. Обернулся. Мокрый, бледный, огромный, в разорванной рубашке, из-под которой выглядывал бинт. В холле частной клиники было тихо, только где-то за стойкой администратора пиликал телефон, и пахло хлоркой с чем-то цитрусовым.
— Пани Вовк, — сказал он тихо. — В меня уже стреляли. Я не умер. Но если с моей сестрой что-то случится, я не смогу просто лежать и ждать, пока мне поменяют капельницу.
Она поджала губы.
— Хорошо. Тогда идём, но я рядом. И если вам станет плохо, вы сядете, где я скажу. Хоть на полу. Мне всё равно, как это выглядит.
Он не ответил. Пошёл дальше.
Процедурный кабинет находился в конце коридора, за двойной дверью с матовым стеклом. Там уже было двое охранников, и оба встали при появлении Радомира. Юля сидела на кушетке. Рукав платья разрезан, медсестра обрабатывала царапину на предплечье. Увидев брата, Юля закатила глаза.
— Радо, я же написала, что всё в порядке.
— Покажи.
— Да смотри.
Она подняла руку, поморщилась. Рана была неглубокая, но длинная — от локтя почти до запястья. Кожа вокруг красная, воспалённая. Татьяна подошла ближе, посмотрела без спроса.
— Чем обрабатываете? — спросила она у медсестры.
— Хлоргексидин. Но нужно ещё промыть.
— Промоем. Дайте перчатки.
Медсестра растерялась, посмотрела на Радомира. Тот кивнул.
Татьяна натянула перчатки, аккуратно повернула руку Юли к свету. Та наблюдала за ней с интересом.
— А ты не из их клиники, — сказала Юля. — Я видела тебя возле внедорожника. Ты вообще кто?
— Татьяна Вовк. Медсестра-анестезист из городской больницы. Была на вечере как волонтёр.
— И как тебя занесло к нам?
— Я ехала домой, услышала выстрелы.
— И пошла на них? — Юля хмыкнула. — Ну да, видела уже.
Радомир стоял у окна. Он смотрел не на сестру, а куда-то в тёмный двор клиники, где за стеклом качались на ветру мокрые ветки. Пальцы правой руки машинально трогали край бинта. Татьяна замечала это краем глаза и продолжала работать.
— Вам надо отдохнуть, — сказала она, не поднимая головы. — Оба. И вам, и ей.
— Я не устал, — ответил Радомир.
— Это не вопрос.
Юля тихонько рассмеялась, но тут же ойкнула, потому что Татьяна задела края раны.
— Больно? — спросила она.
— Немного.
— Значит, заживать будет. Но без шва не обойтись. Здесь края неровные.
— Делай, — сказал Радомир, не отходя от окна.
Татьяна подняла на него глаза.
— Я не могу накладывать шов без врача. Я не хирург.
— Я вызову.
Она не стала спорить. Сняла перчатки, вышла к раковине, вымыла руки. В зеркале увидела: Радомир снова смотрит на неё. Не прямо, а будто случайно. И снова это странное выражение, с которым он сидел в скорой, когда она положила ладонь ему на грудь.
Вернувшись, она присела рядом с Юлей. Та была спокойна, даже слишком для человека, в которого только что целились.
— Ты привыкла? — спросила Татьяна.
— К чему?
— К тому, что в тебя стреляют.
— Нет. Но истерить тоже не помогает.
Они помолчали. В коридоре послышались шаги. Вошёл Максим, доложил, что машина у чёрного входа, периметр проверяют. Радомир кивнул.
— Артём где?
— Едет.
— Позвони Андрею. Пусть поднимет записи с камер. Мне нужно знать, кто стрелял и зачем.
— Уже подняли. Стрелок — мужчина, скрывал лицо. Действовал один. После выстрела ушёл через парковку, там его ждала машина. Номера сняли, но, похоже, переклеенные.
— Как он попал за оцепление?
— Был в списке персонала. Кто-то из обслуживающей компании.
Радомир провёл ладонью по лицу. Впервые за всё время он выглядел не просто злым, а уставшим. Татьяна увидела, как у него подрагивают пальцы — то ли от холода, то ли от потери крови. Она встала, налила воды из кулера, подошла.
— Пейте.
Он взял стакан. Их пальцы соприкоснулись. Он задержал взгляд на её руке.
— Вы опять командуете, — сказал он.
— Это вода. Не приказ.
Он сделал глоток. Потом ещё. Татьяна стояла рядом и смотрела, как он пьёт, и вдруг поймала себя на мысли, что не чувствует той угрозы, которую он явно привык вызывать. Вокруг него все выпрямлялись. А ей хотелось просто заставить его лечь и поспать.
— Что с вами? — тихо спросила Юля, заметив её взгляд.
— Ничего. Думаю, не снимать ли с него мерку для больничной пижамы.
Юля хмыкнула.
— С Радо всегда так. Все либо боятся, либо хотят его спасти. Ты вторая.
— Я никого не спасаю. Просто не люблю, когда пациенты падают в обморок.
Радомир поставил стакан на подоконник, посмотрел на сестру.
— Ты знаешь, кто мог заказать?
— Нет. Но если он целился в меня, значит, хотел ударить по тебе.
— По мне проще. Мне не надо было попадать в зал. Я стоял у входа.
— Значит, хотели, чтобы ты это видел.
Радомир сжал челюсти. В наступившей тишине было слышно, как где-то на улице сработала сигнализация. Раз, потом второй, и стихло.
— Максим, — сказал он, не оборачиваясь. — Сестру в больницу. Двух человек с ней. Врачу — сказать, что Юля под моей фамилией. Без огласки. И если с ней что-то случится, пусть эта больница молится.
— Понял.
— А вы, — он повернулся к Татьяне, — поедете со мной.
— Куда?
— Ко мне. Один дом, тихо. Мне нужен человек, который умеет обращаться с ранами и не падает в обморок при слове «пуля».
— У вас есть целая клиника.
— В ней меня найдут. А у вас руки тёплые.
Татьяна вскинула брови.
— Это аргумент?
— Единственный.
Юля переводила взгляд с одного на другого и улыбалась, несмотря на рану.
— Поезжай, — сказала она брату. — Она тебе ещё пригодится.
Радомир молчал. Татьяна сняла халат, который кто-то успел ей накинуть, сложила в сумку. Руки действовали сами собой. Она не спрашивала, почему соглашается. Просто понимала, что, если уйдёт сейчас, будет думать об этом большом человеке с разорванным боком всю ночь.
Они вышли через чёрный вход. Дождь перестал, но воздух был мокрым и холодным. Радомир сел в машину первым, за ним Татьяна. В салоне пахло кожей и ещё чем-то — возможно, лекарством. Максим закрыл дверь, и автомобиль тронулся.
— Пани Вовк, — сказал Радомир, когда они выехали за ворота. — Почему вы не побоялись меня?
Она смотрела в окно. На обочине стоял мокрый пёс. Он поднял голову и проводил машину взглядом. Татьяна вспомнила, как в детстве у них была овчарка, которая лежала у кровати, когда она болела. Вот кто действительно чувствует, когда ты слаб. Преданность животных — это не слова. Это когда пёс остаётся, даже если ты кричишь и просишь уйти.
— Я не боюсь больших людей, — ответила она. — Я боюсь, когда им больно, а они делают вид, что нет.
Радомир ничего не сказал. Только отвернулся к окну и впервые за ночь позволил себе закрыть глаза.
Дом за городом
Ехали минут сорок. Сначала город, потом трасса, потом узкая дорога между сосен. Татьяна пару раз ловила себя на том, что смотрит не в окно, а на отражение Радомира в стекле. Он не спал. Просто сидел, откинув голову, и дышал медленно, слишком ровно для человека с дыркой в боку.
Максим за рулём молчал. Только один раз ответил кому-то по гарнитуре: «Чисто. Встречаем». И всё.
Когда свернули на грунтовку, машина мягко закачалась на кочках. Радомир поморщился, но не открыл глаз.
— Больно? — спросила Татьяна.
— Терпимо.
— Врёте.
— Привычка.
Дом стоял за высоким забором, среди старых елей. Обычный снаружи: два этажа, тёмный кирпич, широкое крыльцо. Свет горел только у входа. Во дворе — ни души, только где-то за домом звякнула цепь, и тут же залаяла собака. Низко, с хрипом. Татьяна улыбнулась. В этом лае было что-то простое и настоящее, после всей этой ночи с мокрым асфальтом, охраной и пулей.
— Кто у вас? — спросила она, выходя из машины.
— Алабай. Граф.
— Красивое имя.
— Он не ради красоты.
Радомир вышел следом. Максим хотел поддержать его под локоть, но босс даже не посмотрел в его сторону. Пошёл к крыльцу сам. Немного неровно, но шёл.
Татьяна перехватила его у ступенек.
— Дайте руку.
— Я не инвалид.
— Вы мужчина со сквозным ранением, который сейчас на адреналине. Через час адреналин кончится, и вы свалитесь. Лучше пусть это произойдёт в доме, а не на крыльце.
Он снова этот взгляд. Сверху вниз, тяжёлый, но не злой. Будто он всё время ждал, что от него отстранятся, а она не отстранялась. Он протянул руку.
Они поднялись вдвоём. В доме было тепло и пахло деревом. Где-то на кухне тихо гудел холодильник. Из коридора вышел мужчина лет пятидесяти, в тёмной рубашке, с полотенцем через плечо. Увидел Радомира — нахмурился.
— Ох ты ж.
— Всё нормально, — сказал Радомир.
— Нормально у него. Максим, почему без больницы?
— Татьяна с нами, — коротко ответил Радомир. — Проводи.
Мужчина кивнул и повёл их в большую комнату на первом этаже. Это была то ли гостиная, то ли кабинет: тяжёлый стол у окна, диван, кресла, камин. Татьяна попросила принести воду, чистые полотенца и аптечку. Если есть — то перевязочный набор, спирт, физраствор, перчатки.
— Сейчас будет, — сказал мужчина и вышел.
Радомир сел на диван. Сел осторожно, придерживая бок. Татьяна встала перед ним, сняла куртку, закатала рукава. Руки вымыла в соседнем санузле, пахнущем мятным мылом. Потом вернулась, включила торшер, разложила на столике всё, что принесли: бинты, ножницы, антисептик, одноразовые перчатки, шприцы.
— Снимите рубашку, — сказала она.
— Стесняетесь? — спросил он.
— Нет. Просто не хочу резать её снова.
Радомир хмыкнул и начал расстёгивать пуговицы. Пуговицы на этой рубашке, наверное, стоили как её месячная зарплата, но сейчас это не имело значения. Он стянул ткань, остался в майке, потом снял и её. Повязка на боку пропиталась кровью, но не сильно. Татьяна присела на край столика, попросила его повернуться.
— У вас тут как на операционной, — сказал он.
— У меня чисто, вот и всё.
Она сняла старую повязку. Рана была нехорошая, но действительно сквозная. Края рваные, вокруг — гематома. Татьяна обработала кожу, приложила свежую марлю, закрепила пластырем. Потом проверила пульс, давление. Всё это она делала молча, быстро, потому что за дверью уже стоял Максим и переминался с ноги на ногу.
— Что там? — спросил Радомир, не глядя в его сторону.
— По стрелку появилась зацепка. Машину нашли брошенной у лесополосы. Внутри ничего, кроме куртки и телефона. Одноразовый, сим-карта новая. Но на куртке есть нашивка.
— Какая?
— Клубная. С «Зенита».
Радомир замер.
— Точно?
— Да. Такие были у группы Аркаши. Ну, у тех, кто раньше крышевал стоянки возле трассы.
— Аркаша не осмелился бы.
— Поэтому и спрашиваю. Может, кто-то из его старых людей решил показать зубы.
Татьяна закончила перевязку, вымыла руки. Радомир сидел на диване, голый по пояс, с новым бинтом поперёк живота. Он уже не выглядел как человек, которого можно напугать. Но что-то в нём изменилось, когда Максим сказал про «Зенит».
— Оставь нас, — сказал он.
Максим вышел. В комнате стало тихо. Татьяна собрала мусор в пакет, положила на подоконник. Она знала, что сейчас, возможно, лучше выйти. Но не вышла.
— Не боитесь? — спросил он.
— Этого вопроса вы мне уже задавали.
— А я спрашиваю о другом. Вы сейчас в доме у человека, у которого, возможно, через час будет новый конфликт. Не с полицией. Не с врачами. С людьми, которые умеют делать больно.
— Я в доме у раненого. И всё, что я должна, — проследить, чтобы вы не встали с дивана. Остальное — не моё.
— Вам не любопытно?
— Любопытно. Но любопытство — не повод лезть.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом вдруг спросил:
— А что для вас было бы поводом?
— Боль, с которой вы не справляетесь.
— А если справляюсь?
— Тогда я просто посижу рядом. Вы же всё равно никуда не уйдёте.
Он не ответил. Откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Татьяна села в кресло напротив. В камине не было огня, но комната всё равно казалась тёплой. Где-то за окном снова звякнула цепь. Граф, наверное, ходил по двору, нюхал воздух.
— Собаку давно завели? — спросила она, просто чтобы не сидеть в тишине.
— Четыре года. После того как в городе убили моего водителя.
— Он вас охраняет?
— Он меня ждёт. Это разные вещи.
Татьяна кивнула. Она понимала. Преданность животных — это не про команду «фас». Это когда ты выходишь из машины в четыре утра, а пёс уже стоит у ворот, потому что слышал твой мотор за километр.
Она не заметила, как уснула. Разбудил её грохот. Резкий, короткий, где-то во дворе. Татьяна вздрогнула, вскочила. Радомир уже был на ногах. Он стоял у окна, чуть отодвинув штору. В лунном свете его силуэт казался ещё больше.
— Сидите, — сказал он, не оборачиваясь.
— Что это?
— Кто-то перелез через забор.
— И что?
— Граф с ним познакомился.
Снаружи послышался приглушённый крик, потом мат, потом снова лай. Татьяна подошла к окну. На газоне перед домом лежал человек, а пёс стоял над ним, прижав лапой к земле. Максим и ещё двое уже бежали туда.
— Это ваш охранник? — спросила Татьяна.
— Да. Просто не все об этом знают, — ответил Радомир.
Он накинул рубашку, но застёгиваться не стал. Татьяна взяла его за локоть.
— Вы никуда не пойдёте.
— Я только спрошу.
— Спросите утром.
— Утром этот человек может не вспомнить, зачем пришёл.
Они встретились глазами. Татьяна не отпустила его руку. Радомир смотрел на её пальцы, сжимавшие его локоть, и снова на её лицо.
— Хорошо, — сказал он. — Утром.
Он сел обратно. Но взгляд его ещё долго оставался у окна, где в темноте рычал пёс, удерживая чужого человека на мокрой траве.
