Ну вот и приехали
Я вышла из больницы, не оглядываясь. Наталья что-то кричала мне вслед, кажется, про то, что я обязана остаться, что он будет искать меня. Голос у неё был тонкий, звенящий, как у человека, который привык, что его истерики действуют. Я даже не обернулась.
На улице пахло мокрым асфальтом и сиренью. Уже светало, и небо было такое белёсое, больничное, с рыжими подпалинами от фонарей. Я села в машину и просто посидела пару минут, положив руки на руль. В зеркале заднего вида виднелась моя собственная физиономия — бледная, с тёмными кругами, волосы собраны в дурацкий пучок, который я закрутила ещё дома, когда разбудили звонком из больницы.
Руки не тряслись. Это странно, да? Муж в реанимации, какая-то девица с его картой, счёт на сорок тысяч — а я сижу и разглядываю, как стрелка уровня топлива дёргается возле нуля.
Хотя бензин в машине был не при чём. Просто смотреть на стрелку легче, чем думать.
Телефон завибрировал. Сначала один раз, потом второй, потом зажужжал уже без остановки. Наталья. Потом его мама. Потом неизвестный номер — как позже выяснилось, юрист клиники, который вежливо сообщил, что депозит «внесён, однако формальности требуют подтверждения гаранта». Я сбросила.
А потом набрала адвоката.
Не семейного. Точнее, не того, который вёл дела нашего дома и обслуживал все его махинации. Я набрала своего. Того, которого наняла два года назад, когда впервые заметила, что документы фонда стали пахнуть палёным. Тогда, помню, он сказал:
— Елена, это не просто развод. Это будет вскрытие.
Я тогда отмахнулась. Сказала, что рано. Что семья, что тринадцать лет брака, что надо понять, что происходит. Он не настаивал.
А теперь я сидела на парковке возле больницы, слушала гудки и думала о том, как глупо выглядит женщина, которая ждала, что муж одумается.
— Алло, — ответил он сонно. Похоже, я его разбудила.
— Здравствуйте. Это Елена Коваленко. У меня ситуация. Я в больнице. И мне нужно, чтобы вы кое-что проверили.
— Говорите.
Я говорила коротко, без эмоций. Про нож, про Наталью, про карту Фонда, про счёт. Он молчал. Потом только спросил:
— Вы взяли чек?
— Да.
— Больше ничего не подписывали?
— Нет.
— Хорошо. Ждите моего звонка. Никуда не уезжайте пока.
Я хмыкнула.
— Я уже уехала.
Ну, то есть соврала. Я сидела всё на той же парковке, но в голове уже ехала далеко-далеко. Туда, где телефон не ловит, где нет этих людей, где не надо каждую минуту быть сильной.
Сначала он назвал меня «своим тылом»
А потом я вспомнила, как мы познакомились. Это было так давно, что от воспоминания остался только вкус: горячий чай с лимоном, общага, он с гитарой в коридоре. Он был старше меня на восемь лет, уже тогда ходил с таким видом, будто знает, где у жизни распределительный щиток. Мне было двадцать два, я училась на экономическом, подрабатывала в отцовской фирме. Красивая, наивная, из хорошей семьи.
Он появился и сразу начал выстраивать всё вокруг себя. Сначала — внимание, потом — советы, потом — решения. «Не ходи туда». «Зачем тебе это?» «Я сам разберусь». Это так поначалу обволакивает, правда? Будто перекладываешь чемоданы на того, кто идёт рядом и улыбается.
А потом выясняется, что чемоданы ты отдала вместе с руками.
Я сидела в машине, смотрела на окна больницы, где за одним из тёмных стёкол лежал человек, ради которого когда-то отказалась от своей фамилии в подписях. Точнее, не совсем отказалась. Смешно: фонд носил мою фамилию, а управлял им он. Потому что «так удобнее для бизнеса».
Потому что «у тебя своих дел хватает».
Потому что «ты не поймёшь эту кухню».
И ведь я верила. Господи, как я верила.
Телефон снова зазвонил. На этот раз — его мама. Я знала, что будет: слёзы, «он хороший», «она его опоила», «ты должна быть мудрее». Я не взяла трубку.
Потом пришло сообщение от водителя семьи. Сергей писал, что уже подъезжает к больнице, что может привезти вещи и сменную одежду для Александра, если нужно. Я написала: «Не нужно. Спасибо».
Хотя, конечно, нужно было бы. По-хорошему, жена должна была остаться. Дежурить у палаты. Держать его за руку. Смотреть, как из него выходит наркоз, и слушать, как он снова начинает мной командовать.
Но я не поехала. Я выключила телефон.
Запах бензина и старый тракт
К рассвету я уже была за городом. Всё-таки завела машину, доехала до заправки, залила полный бак и вышла на трассу. Асфальт был серый, мокрый после ночного дождя, по радио негромко играл какой-то старый джаз, и на пассажирском сиденье лежала моя сумка, а в ней — тот самый чек из больницы.
Я не знала, куда еду. Нет, вру. Знала.
Загородный дом. Не наш семейный особняк с охраной и камерами, а старый, ещё дедовский, в ста семидесяти километрах от города. Туда редко кто ездил: я — пару раз в год, когда совсем прижимало, а муж — ни разу. Он его называл «сараем», и, наверное, был прав. Дом деревянный, с печью, без нормального отопления, вокруг сосны и дикая малина. Но он был записан на меня. Лично на меня. И это было одно из немногих мест, где я не чувствовала себя гостьей.
Дорога заняла часа три. Я ехала не быстро, опустив стекло, и думала. Вернее, даже не думала, а просто прокручивала в голове слова, которые он сказал перед тем, как его увезли в операционную. «Когда я очнусь, ты будешь меня мыть, менять повязки и ухаживать за мной». Это он сказал, глядя мне в глаза. Сказал не просьбу. Не «пожалуйста». Не «помоги мне».
Приказ.
Будто я — персонал. Будто тринадцать лет совместной жизни давали ему право распоряжаться мной, даже лёжа на каталке с дыркой в боку.
Он заслонил собой любовницу. А меня оставил заботиться о последствиях. И ведь если бы он не схватил меня за руку, если бы не сказал этого, я бы, наверное, осталась. Оплатила бы. Сидела бы у палаты, как дура. Потому что привычка.
А так — нет.
Дом встретил меня тишиной
Калитка была заперта на амбарный замок, который ещё дед ставил. Ключ нашёлся в бардачке, между старыми квитанциями и засохшей жвачкой. Я вышла из машины, потянулась. Воздух был холодный, влажный, пахло травой и чем-то горьковатым. Где-то вдалеке лаяла собака.
Дом стоял в глубине участка, под старыми елями, крыльцо покосилось, но держалось. Я поднялась по ступенькам, и доски скрипнули под ногами. Внутри было пыльно, но не так, как бывает в брошенных домах. Скорее, как в жилье, где просто давно не открывали окна.
Я сняла куртку, повесила на крючок в сенях. Прошла в кухню, машинально проверила кран — вода была. Свет — от генератора. В холодильнике пусто, но в шкафу нашёлся чай в железной банке и пачка гречки с прошлогодней ценой. Я поставила чайник на плиту и села на табурет.
Вот тут меня и накрыло.
Просто сижу, смотрю на чайник, и вдруг понимаю, что не могу пошевелить руками. Будто они чужие. И перед глазами — Наталья, которая плачет в ладони, и сотрудница с планшетом, и он на каталке, бледный, с закатившимися зрачками, но всё равно командует.
Я заплакала. Не красиво, не с тихими слезами, как в кино. А по-настоящему — рывками, носом, с воем, уткнувшись в собственные ладони, пахнущие бензином и земляникой. Плакала, пока не охрипла. Потом встала, умылась ледяной водой из-под крана и вышла на крыльцо.
Курить я не умею, но вот что-то захотелось.
А дальше началось то, чего я не ожидала
Где-то около девяти утра приехал сосед. Точнее, не совсем сосед — через два участка живёт, я его с детства знаю, зовут Палыч. Он увидел мою машину у калитки, пришёл проверить, не залез ли кто. А увидев меня, застыл.
— Ленка? Ты что тут? Случилось что?
Я открыла рот и не смогла ничего сказать. Просто стояла и смотрела на него, как на привидение.
Палыч — мужик простой, с тёмными от огорода руками и вечно прищуренными глазами. Он не стал допытываться. Только хлопнул меня по плечу и сказал:
— Пойдём ко мне. У меня щи вчерашние, свежие. Поешь и расскажешь.
Я пошла. Потому что одной в этом доме было бы совсем тошно.
У него во дворе пахло дымом от бани и прелыми листьями. На крыльце спала большая серая собака, подняла голову, посмотрела на меня мутными глазами и снова уронила морду на лапы.
— Не бойся, не тронет, — сказал Палыч. — Она у нас старая.
За столом я наконец-то поела. Впервые за сутки, кажется. Палыч не лез с вопросами, только подливал чай. А потом, когда я уже отодвинула тарелку, спросил:
— Он?
Я кивнула.
— Ножом?
— Уже и новости разошлись?
— У нас не город, но слухи быстро ходят. Кто-то из больницы кому-то позвонил, ну и понеслось.
Я сжала кружку.
— Он приказал мне за ним ухаживать. Пока будет лежать. Сказал, что я обязана. А Наталья, любовница эта, оказывается, платит за его счёт картой фонда моей семьи.
Палыч пожевал губами, посмотрел в окно.
— А ты чего?
— А я уехала.
— Правильно.
Больше он ничего не сказал. Только собака поднялась, подошла ко мне и положила голову мне на колени. Тяжёлую такую, тёплую. Я гладила её по жёсткой шерсти и чувствовала, как внутри понемногу оттаивает.
И в этот момент с дороги послышался шум мотора. Палыч нахмурился, встал, вышел на крыльцо. Я за ним. Машину я узнала сразу — чёрный внедорожник, тонированный, с блатными номерами. Это была машина из тех, что ездила за моим мужем «по делам».
Из неё вышли двое. Один — высокий, в куртке, с наглой ухмылкой. Второго я не знала, но по тому, как он сунул руку в карман, мне сразу расхотелось выходить со двора.
— Лена, в машину, — тихо сказал Палыч. — Через заднюю калитку. Быстро.
— Кто это? — спросила я.
— Понятия не имею, но лучше не выяснять. Я их задержу.
Собака вдруг поднялась, глухо зарычала, и у меня по спине пошли мурашки.
Это была уже не просто история про измену и счёт за операцию. Это было что-то другое.
И я поняла, что если сейчас не уйду, то меня заставят подписать всё, что нужно тем, кто приехал сюда за мной по душу.
Я развернулась и бросилась через огород.
Побег через малинник
Я бежала так, как не бегала лет двадцать. Через огород, мимо парника с подвязанными помидорами, по мокрой траве, в которой ноги скользили, как по льду. Сзади хлопнула калитка, потом раздался голос Палыча — спокойный, громкий, с той самой деревенской интонацией, которой встречают непрошеных гостей:
— Мужики, вы к кому? Тут чужие не ходят.
Дальше я не слышала. Только собачий лай, низкий, утробный, и какой-то вскрик.
Я пролезла через дыру в заборе — старую, ещё с детства. Проволока царапнула плечо, но я даже не заметила. Главное было — добежать до леса, до тропинки, которая выводит к речке, а оттуда — к моему дому, задворками.
Ветки хлестали по лицу, кроссовки моментально промокли, дышала я так, будто внутри разорвался мешок с песком. Но бежала. Без мыслей, без плана, просто вперёд.
Лес встретил меня тишиной. Такой плотной, что уши заложило. Остановилась только возле старого дуба, схватилась за ствол и сползла вниз, на корни. Сердце колотилось где-то в горле. Я сидела под деревом, мокрая, грязная, с расцарапанной щекой, и понимала, что забыла в машине телефон. И ключи от дома.
И что где-то там, у Палыча во дворе, остались двое неизвестных, которые, судя по всему, знали, где меня искать.
Ну, супер. Просто зашибись.
Куда бежать без телефона
Я не знаю, сколько просидела под дубом. Может, десять минут, может, полчаса. Потом встала и пошла по тропинке, но не к дому, а к речке. Решила: сначала спрятаться, потом думать. Дом был слишком очевидной целью. Если эти люди приехали за мной, они первым делом пойдут туда.
Тропинка заросла, пришлось продираться сквозь крапиву и какие-то колючие кусты. Потом спуск, глина, корни, и вот уже слышно воду. Речка у нас неширокая, но быстрая, особенно после дождей. Я вышла на берег и остановилась.
Здесь мы с отцом когда-то ставили сети. Точнее, он ставил, а я мешала. Помню, как он смеялся, когда я запуталась в леске и чуть не упала в воду. Тогда мне казалось, что это самое страшное — упасть в речку и промокнуть.
Теперь я стояла по щиколотку в мокрой траве и понимала, что страшное — это когда тебя приезжают искать люди с наглыми рожами, а у тебя даже телефона нет.
В кармане куртки нашлась старая жвачка, ключ от городской квартиры и мятая сотка. Вот и весь мой арсенал.
Я двинулась вдоль берега в сторону старого моста. Там когда-то была сторожка лесника, я знала, что в ней можно пересидеть, пока не стемнеет. Оставаться в лесу ночью не хотелось. Эта реальная история из жизни и так уже смахивала на дурной триллер, а если добавить сюда ночёвку под открытым небом, то совсем хорошо.
Но это было ещё цветочками.
Потому что, когда я дошла до моста, то увидела на другом берегу машину. Не ту, что приехала к Палычу. Другую. Тёмно-синий седан, местные номера, незнакомые. Рядом с машиной стоял мужчина и курил.
Он смотрел на меня.
Прямо, спокойно, без удивления. Как будто ждал.
И вот тут у меня внутри всё сжалось в одну тугую точку. Я развернулась и пошла обратно. Не побежала, нет. Пошла, заставляя себя не оглядываться. Каждый шаг отдавался в висках. Я считала: раз, два, три…
Сзади хлопнула дверца.
Быстрее.
Четыре, пять, шесть…
Зашуршали кусты.
Всё, побежала.
Старый погреб
Я не помню, как добралась до брошенной сторожки. Кажется, бежала по руслу ручья, потом опять лезла вверх, хватаясь за ветки. Внутри было темно и пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то звериным. Я забилась в угол за старой печкой и прижалась спиной к брёвнам.
За дверью — тишина. Только дождь начал накрапывать, шелестя по крыше.
Потом шаги. Кто-то прошёл мимо, хрустнул веткой, остановился. Я перестала дышать.
— Елена Викторовна, — проговорил мужской голос. — Не валяйте дурака. Виктор Андреевич хочет просто поговорить.
Я не ответила. Виктор Андреевич — это партнёр моего мужа. Точнее, тот, кто прикрывал его задницу в схемах с фондом. Я его видела раз десять за все годы, но слышала о нём больше, чем хотелось бы. И то, что он прислал за мной людей, означало только одно: он в панике. А паника — плохой советчик.
Шаги снова зашуршали, теперь ближе. Мужчина обходил сторожку по кругу. Я видела его силуэт в щели между досками. Невысокий, коренастый, рука в кармане.
— Виктор Андреевич не любит, когда женщина принимает решения без него, — снова голос. — Вы ж его знаете.
Я знала. Он не любит не только этого.
Вспомнила, как муж однажды обмолвился: «Витя не прощает, когда трогают его деньги». А я только что фактически сдала их обоих. У меня на руках был чек, который доказывал, что любовница мужа расплатилась картой семейного фонда. Это уже была не измена. Это — статья. Ну или как минимум то, из-за чего партнёр может потерять всё.
Мне надо было где-то отсидеться до ночи, а потом пробраться к дому. Там — старый телефон в шкафу, если его не отключили. Или рация? Нет, какая рация, я не в лесу выживаю, а в собственном прошлом.
Но выживание в лесу, как оказалось, тоже пригодилось.
Когда шаги стихли, я выждала минут двадцать и только потом вылезла из-за печки. Было уже около шести вечера. Дождь усилился, вода капала с потолка, на полу образовались лужи. Я выглянула в щель: возле моста стоял всё тот же седан. Внутри, кажется, было двое.
Ситуация — не позавидуешь.
И тут я услышала совсем рядом, за стеной, какой-то шорох. Медленный, тяжёлый. Не человек. Я замерла.
В дверном проёме мелькнула огромная тень, и через секунду я поняла, что это.
Встреча с медведем
Господи, лучше бы это был Виктор Андреевич со своими амбалами.
Медведь был не то чтобы огромный, но и не маленький. Молодой, наверное, прошлогодний. Шерсть мокрая, тёмная, в репьях. Он стоял метрах в трёх от входа и смотрел на меня. Не рычал, не вставал на задние лапы, просто смотрел.
Я медленно попятилась.
— Только не беги, — прошептала я себе. — Только не беги.
Откуда я это знала? Из передач. Из разговоров Палыча. Из истории, которую он рассказал мне пару лет назад, когда я приезжала сюда на выходные. Тогда он говорил: «Медведь редко нападает первым. Ему ты не интересна. Но если побежишь, он догонит. Инстинкт».
Я не побежала.
Он втянул воздух, шумно, как пылесос, повёл мордой в сторону печки. Потом развернулся и ушёл. Просто развернулся и скрылся в кустах.
У меня подкосились ноги. Я села на порог, прямо в лужу, и засмеялась. Честное слово, засмеялась, как полоумная. Смеялась и плакала одновременно.
Вот это была встреча с медведем, о которой потом можно рассказывать. Но тогда, сидя на пороге старой сторожки, под дождём, с пустым карманом и трясущимися руками, я поняла, что дальше тянуть нельзя.
Надо идти.
Собака Палыча
Стемнело. Я выбралась из леса с другой стороны деревни, обошла огородами, стараясь не выходить на дорогу. Машины я больше не видела, но это не значило, что её не было. Ноги гудели, куртка промокла насквозь, в кроссовках хлюпало.
К дому Палыча я подошла со стороны бани. Во дворе горел свет. Я тихо свистнула — как умела, коротко, по-дворовому. Через пару минут скрипнула дверь.
— Живая? — спросил Палыч.
— Типа того.
— Заходи.
В доме пахло табаком и сушёными травами. На плите стояла сковородка с яичницей. Собака лежала на своём месте и стучала хвостом, увидев меня.
— Ты как? — спросила я.
— Нормально. Поговорили с ними. Я им сказал, что ты уехала. И что у меня ружьё.
Я посмотрела на него.
— А у тебя есть ружьё?
— Нет. Но они не проверили.
Вот за это я его и люблю.
Он сунул мне старый мобильник.
— Зарядил. Пользуйся.
Я взяла телефон. Пальцы не слушались. Набрала номер адвоката.
Он ответил сразу.
— Елена, вы где?
— В деревне. За мной приезжали. От Виктора Андреевича.
— Это я понял. Вы одна?
— Нет. Со мной сосед. Надёжный.
— Хорошо. Тогда слушайте внимательно.
Он замолчал на секунду, и я услышала, как с той стороны зашуршали бумаги.
— Счёт за операцию выставлен. Но оплачен с карты фонда, на который у вас подписан полный контроль. Вы сегодня подали заявление?
— Нет ещё.
— Тогда подайте. И не в полицию. А в прокуратуру. Я подготовлю текст. Вам нужно успеть раньше, чем они замнут. И ещё…
Он замолчал.
— Что?
— В больнице сказали, что Александр пришёл в себя. Он подписал отказ от перевода в общую палату. И очень громко требует жену.
Я сглотнула.
— А что Наталья?
— А Наталья пропала. Взяла машину и уехала. Оставила только сумку.
— Какую?
— Гермес, — хмыкнул адвокат. — Как вы и говорили.
Я прикрыла глаза.
— Я не вернусь в город.
— Вам и не нужно. Но вам нужно срочно написать мне доверенность. И не выключать этот телефон. Теперь за вами будут следить.
Я посмотрела на Палыча. Он разливал чай, старательно делая вид, что не слушает.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра с утра. И ещё… что-нибудь о преданности животных помните? Говорят, они чувствуют, когда человек в беде. Вот его собака меня не оставила. Сидит, голову на колени положила.
Адвокат, кажется, не понял. А мне уже было всё равно.
Я отключилась и взяла с тарелки кусок хлеба.
Завтра будет очень длинный день.
