— Богдан, объясни, пожалуйста, что твоя мать делает в моей квартире в шесть утра.
Муж судорожно втянул воздух. Лицо Галины Петровны налилось краской. Она расправила плечи, открыла рот и только набрала в грудь воздуха, но я уже вышла из комнаты.
Просто встала с кровати и пошла в ванную. Босиком, в футболке, с прилипшими ко лбу волосами. Слышала, как за спиной что-то грохнуло — кажется, свекровь задела сумкой вешалку, — и как Богдан начал что-то быстро шептать. Слов не разобрала, но интонация была как у нашкодившего школьника.
Закрыла дверь, включила холодную воду и умылась. Потом просто стояла, упираясь ладонями в раковину, и смотрела на своё отражение. Лицо серое, под глазами тени, губы сухие. Двое суток в реанимации не красят.
В дверь постучали.
— Тань, ну ты чего… — Голос Богдана звучал виновато, но с ноткой раздражения. — Мама же помочь пришла. Пирожки вот принесла. Специально встала в пять утра, чтобы тесто поставить.
Я молчала.
— Тань!
— Богдан, — я повернула кран и начала чистить зубы, — у тебя ключи от квартиры есть. От моей квартиры. Где ты их взял?
В трубке зависла тишина. То есть не в трубке. За дверью.
— Ну… ты же сама давала, когда мы к маме на дачу ездили. Осенью. Помнишь, ты ещё говорила, что пусть будут на всякий случай.
Зубная щётка замерла у щеки.
— Я давала ключи тебе. Не твоей маме.
— Мама — это тоже моя семья.
Я выплюнула пасту и посмотрела на дверь. Мне не нужно было её открывать, чтобы представить лицо мужа. Такое выражение бывало у него всегда, когда нужно было выбрать между мной и мамой, и он в очередной раз пытался усидеть на двух стульях.
— А я кто тогда, Богдан?
Ответа не последовало.
Я вытерла лицо полотенцем, надела халат и вышла. В коридоре стоял Богдан — заспанный, растрёпанный, в старых спортивных штанах. За его спиной, на кухне, уже что-то шумело: свекровь включила чайник и звенела тарелками. Деловито так, по-хозяйски.
— Танюш, ну не начинай, — он понизил голос. — Мама же не со зла. Она просто переживает, что ты себя не бережёшь. Двое суток в больнице, а ты вон какая бледная.
— А ты ей рассказал, что я в реанимации работала?
Он замер.
— Ну… я сказал, что у тебя была сложная смена. Что ты спать хотела.
— Но, видимо, не сказал, во сколько я пришла. И почему меня нельзя будить. И почему в шесть утра нельзя врываться в чужую квартиру с пирожками.
Богдан вздохнул. Протянул ко мне руку, но я отступила.
— Давай просто выпьем чаю, а? Мама уедет к обеду. Не выгонять же её.
— Почему нет? Она вошла без стука. В шесть утра. В мою квартиру.
— Нашу квартиру.
Мы стояли друг напротив друга. Тишина была такая, что слышно было, как на кухне свекровь открывает и закрывает шкафчики. Как двигает мою сахарницу. Как перекладывает ложки.
Потом из кухни донеслось:
— Танечка, ты где? Чай стынет! Я тут у тебя крупу нашла, а она с жучком! Ты хоть смотри, что покупаешь!
Я посмотрела на мужа долгим взглядом и пошла на кухню.
Разговор на кухне
Галина Петровна сидела за моим столом, как за своим собственным. В бордовом плаще, который она даже не сняла. Перед ней дымилась чашка с моим чаем. В руках — пакет с моей гречкой, которую она деловито встряхивала и рассматривала на свет.
— Вот, смотри, — она ткнула пакетом мне в лицо. — Жучки! Всё повыбрасывать. Я тебе свою привезу, из деревни. Настоящую. А это же отрава.
Я села напротив и спокойно забрала у неё пакет.
— Это не жучки, — ответила я. — Это шелуха от ядрицы. Обычная гречка, из магазина. Я её вчера купила.
— Да ты посмотри! Вот же чёрные точечки!
— Это нормально.
Свекровь фыркнула и поставила чашку на стол.
— Ой, Танечка, ну какая же ты у нас нехозяйственная. Может, тебе курсы какие пройти? Богдасик же привык к домашней еде. Я вот в его возрасте уже и пирожки пекла, и борщ варила.
Богдасик. Ему тридцать четыре года.
Она всегда его так называла. Сначала меня это умиляло. Потом перестало.
— Галина Петровна, — я откинулась на спинку стула, — вы понимаете, что сейчас шесть утра?
— А что такого? — она искренне удивилась. — Я встала в четыре, тесто поставила. К восьми ты бы уже и борщ сварила, и бельё повесила. Я в твоём возрасте по утрам знаешь, сколько дел успевала?
— Угу, — я отпила чай. — Наверное, столько, что научились стучать.
Она уставилась на меня, не мигая.
— Что?
— Прежде чем входить в чужую квартиру, надо постучать. Или хотя бы позвонить.
Свекровь повернулась к сыну. Богдан стоял в дверях кухни и делал вид, что его здесь нет.
— Богдасик, ты слышишь, что твоя жена говорит? Ей моя забота теперь не нужна? Я, значит, в такую рань приехала через полгорода, пирожки везла, а она недовольна?
— Мам, ну хватит, — Богдан потёр переносицу. — Таня просто устала. Она две ночи не спала.
— А я, значит, не устала? Я встала в четыре! И вообще, твоя мать — это святое. Заруби себе на носу.
Она встала и начала демонстративно собирать тарелки с пирожками. Я молча смотрела, как она с грохотом ставит их в мой холодильник. Как поправляет полотенце на крючке. Как проверяет кран.
Внезапно в кармане у Богдана зазвонил телефон. Он глянул на экран и вышел в коридор.
— Да. Да. Что? Подожди… Прямо сейчас? Я не могу, у меня… Ладно. Давай перезвоню.
Вернулся он уже с другим лицом.
— Тань, — голос стал серьёзнее, — это с работы. Мне срочно надо ехать. Там что-то с базой данных.
— В субботу?
— Ну а что делать. Ты же знаешь, у нас без меня всё горит.
Я смотрела, как он натягивает свитер, как ищет ключи от машины, как сует телефон в карман. Свекровь смотрела на него с гордостью, как на великого полководца.
— Конечно, сынок, поезжай. Работа — это святое. А мы тут с Танечкой управимся. Девочкам есть о чём поговорить.
Я чуть чаем не поперхнулась.
— Только не поубивайте друг друга, — усмехнулся он и, даже не поцеловав меня, вышел за дверь.
Хлопнула входная дверь. Я осталась на кухне наедине с женщиной в бордовом плаще, которая уже начала открывать мои кухонные шкафчики, как ревизор.
Свекровь осталась
— Танечка, а где у тебя соль? — спросила она таким тоном, будто я нарочно перепрятала.
— Там же, где всегда. В шкафчике над плитой.
— Ну а у меня по-другому, — она пожала плечами. — Я привыкла, чтобы всё по-простому, по-деревенски. А у тебя тут как в аптеке — всё по полочкам, всё подписано.
— Удобно, — коротко ответила я.
Свекровь ничего не ответила. Вытащила из холодильника яйца, достала из моего пакета колбасу, нашла на подоконнике мою любимую сковородку.
— Я Богдасику омлет сделаю, — объявила она. — Он, бедный, наверное, голодный в такую рань поехал.
— Он не ел.
— Вот! — она всплеснула руками. — Я ж говорила! Ты его не кормишь.
Я встала, подошла к окну и открыла форточку. В кухню ворвался холодный октябрьский воздух. Пахло мокрым асфальтом и последними листьями.
— Галина Петровна, — произнесла я, не оборачиваясь, — а вы никогда не думали, что у меня тоже может быть своя жизнь? Ну, например, после двух суток в реанимации хочется спать. И чтобы дома было тихо.
— Я в твоём возрасте…
— У вас не было реанимации, — перебила я. — У вас не было дежурств по двое суток. И мужа, который без вашего ведома не может два слова связать.
На кухне стало тихо. Потом я услышала, как она выключила плиту.
— Танечка, а можно вопрос? — её голос вдруг стал тише.
— Ну.
— Ты за что меня так ненавидишь?
Я обернулась. Она стояла у плиты, в этом своём плаще, с лопаткой в руке, и смотрела на меня. И впервые за всё время в её глазах было не возмущение, а что-то похожее на растерянность.
— Я вас не ненавижу, — медленно ответила я. — Просто я не понимаю, почему вы считаете, что можете входить в мою квартиру в шесть утра, не спросив.
— Так я же помочь! — она всплеснула руками.
— Кому?
— Ну… Богдасику. Тебе.
— А вы у меня спросили, нужна ли мне помощь?
Она открыла рот, закрыла. Потом всё же вытащила из сумки телефон и начала кому-то писать. Мы снова замолчали. Пахло подгоревшим маслом — омлет, который она не успела перевернуть, прилип к сковородке.
И вот в этот момент, когда я уже хотела просто развернуться и уйти в комнату, входная дверь снова открылась. Я думала, Богдан что-то забыл. Но в коридоре раздался незнакомый голос.
— Галина, ты здесь? Галина, беда!
Свекровь побледнела. Схватилась за край стола. Лопатка выпала из руки и со звоном упала на кафель.
На пороге кухни стоял сосед свекрови по даче — старик в грязной куртке, с мокрыми от дождя волосами. Он тяжело дышал.
— Галина, у тебя гараж горит. Уже крыша рухнула. Пожарные едут, но там всё полыхает. Я сам еле успел выйти.
Я перевела взгляд на свекровь. Она стояла белая, как моя наволочка.
— А… а как же… — прошептала она. — Там же всё… и инструменты Богдасика, и…
Она не договорила. Покачнулась и осела на табуретку.
А у меня в голове почему-то мелькнуло совсем другое. Ещё одна реальная история из жизни, только теперь не про больницу. Я смотрела, как эта женщина, которая пять минут назад командовала на моей кухне, вдруг стала похожа на испуганную старуху. И не знала, что делать: то ли звонить в скорую, то ли просто налить ей воды.
Телефон снова зазвонил. На экране — Богдан.
— Тань, у мамы гараж горит! Я еду туда! Вы там сидите, никуда не дёргайтесь!
И гудки.
Вот так и началось то утро. С пирожков, жучков в гречке и чужого пожара.
Я налила свекрови воды. Руки у неё тряслись, чашка стучала о зубы. Сосед топтался в прихожей, не зная, куда деть грязные ботинки.
— Да проходите вы уже, — кивнула я ему. — Какая разница, полы всё равно мыть.
Он как-то боком протиснулся на кухню, сел на самый край табуретки и начал рассказывать. Что вышел в пять утра до ветру, смотрит — над участком Галины дым. Сначала думал, баню топит. Потом увидел языки пламени над гаражом. Позвонил пожарным, потом кинулся к её дому, а там закрыто. Вспомнил, что она к сыну поехала, ну и рванул сюда.
— А как вы адрес узнали? — спросила я.
— Так Галина же всем рассказывает, где её Богдасик живёт, — он развёл руками. — Я и навигатор включил. Сорок минут с дачи ехал.
Свекровь молчала. Плащ так и не сняла, сидела в нём, как в панцире. Потом вдруг подняла на меня глаза:
— Там же всё… Там же Богдасиковы инструменты. Сварочный аппарат. Компрессор. Лобзик. Мы ж три года собирали.
Я не знала, что сказать. Поэтому просто подошла к плите, сняла сковородку с подгоревшим омлетом и поставила в раковину. Вода зашипела.
— Галина Петровна, — осторожно начала я, — а что вообще могло загореться? Вы ж вчера на даче были?
— Утром была, — она кивнула. — Траву жгла у забора. Но я всё проверила! Всё затушила! Воду ведро вылила, потом ещё граблями раскидала.
Сосед хмыкнул.
— Галь, ну а ветер? Сама знаешь, вчера как дуло. Искру могло на старую стружку забросить. Или на бочку с соляркой.
Свекровь побледнела ещё сильнее.
— Какая бочка? — спросила я.
— Ну, Богдасик в прошлом году солярку для газонокосилки покупал, — она заломила руки. — Канистра в гараже стояла. Не может быть…
Она вскочила и заметалась по кухне. Потом схватила сумку, начала что-то искать, высыпала на стол мелочь, платок, таблетки. Нашла телефон, ткнула в экран.
— Богдасик не берёт, — прошептала она. — Почему он не берёт?
— Едет за рулём, наверное, — ответила я.
— А вдруг он уже там? Вдруг полез внутрь? Он же у меня такой…
Она не договорила и прижала ладонь ко рту.
Я посмотрела на соседа. Тот пожал плечами.
— Да не полезет он, Галь. Там всё полыхает. Пожарные уже должны быть.
Свекровь снова села. Чашка с водой так и стояла на столе, нетронутая. Я села напротив.
— Послушайте, — сказала я как можно спокойнее. — Сейчас главное — чтобы никто не пострадал. Гараж — это железки. Всё это можно восстановить.
Она покачала головой.
— Ты не понимаешь. Там не просто железки. Там… — она запнулась. — Там вещи отца. Я их Богдасику отдала, когда он ещё жив был.
Я замолчала. Вот тебе и пирожки.
Звонок от Богдана
Телефон на столе завибрировал. Свекровь схватила его раньше меня.
— Да! — выдохнула она. — Что? Что ты говоришь? Не слышно! Богдасик!
Она вышла в коридор. Я слышала, как она повторяет: «Что? Да? Нет?» Потом вернулась с мокрыми глазами.
— Потушили, — сказала она. — Пожарные приехали через десять минут. Но крыша рухнула. Стены стоят, а внутри всё выгорело.
Она опустилась на табуретку и впервые за всё утро заплакала. Без крика, без причитаний. Просто слёзы потекли по щекам, и она их даже не вытирала.
Я подошла, налила ещё воды, положила руку на её плечо. Она не отстранилась.
— Галина Петровна, поехали туда. Чего тут сидеть.
Она подняла голову.
— Со мной?
— Ну а с кем? Богдан уже там.
Свекровь всхлипнула, вытерла нос бумажным полотенцем и кивнула. Потом посмотрела на свои руки, на плащ, на стол с пирожками.
— А я же даже не позавтракала.
— Возьмите пирожок, — усмехнулась я. — Вы же ради них встали в четыре утра.
Она посмотрела на меня каким-то новым взглядом. Не злым, не оценивающим. Просто усталым.
— Ты тоже возьми.
Мы вышли из квартиры через десять минут. Сосед ехал впереди, на своей старой «Ниве». Мы со свекровью — сзади на такси. Галина Петровна молчала всю дорогу, прижимая к груди сумку с пирожками, как будто они могли кого-то спасти.
Я смотрела в окно на серые поля, на мокрые деревья, на дым, который ещё поднимался где-то впереди. И думала о том, что последние два дня я спасала людей, а теперь не знаю, как спасти собственную семью. Хотя нет. Какая это уже семья.
Дача
Когда мы подъехали, пожарные уже сворачивали шланги. Запах гари стоял такой, что я почувствовала его ещё до того, как вышла из машины. Смесь жжёной резины, солярки и мокрой золы.
Гараж выглядел страшно. Крыша просела внутрь, как сломанный коробок. Ворота погнуло. От них ещё шёл лёгкий дым.
Богдан стоял метрах в десяти, разговаривал с инспектором. Увидел нас, махнул рукой, но не подошёл.
Свекровь вылезла из такси и замерла. Потом медленно пошла к гаражу. Я хотела её остановить, но не стала. Она остановилась сама, у самого пожарища, и просто смотрела.
— Галина Петровна, не подходите близко, — окликнул её один из пожарных. — Там ещё всё неустойчиво. Может обрушиться.
Она не ответила. Стояла в своём бордовом плаще, как изваяние. Ветер трепал полы, но она их не поправляла.
Я подошла к Богдану.
— Ну что?
— Поджога нет, — он устало потёр лицо. — Скорее всего, костёр. Мама вчера траву жгла, а ветер был сильный. Искра попала на дрова, которые она под стеной гаража сложила. Потом уже перекинулось на солярку.
— А канистра почему в гараже?
— А куда её ещё? Там же не жилой дом. Все так делают.
Я посмотрела на свекровь. Она всё ещё стояла неподвижно.
— Как она? — спросила я тихо.
— Да как… — Богдан развёл руками. — Сама же видела. Пойдём, а то ещё сердечный приступ схватит.
Мы подошли к ней. Богдан обнял её за плечи, но она вывернулась.
— Не трогай меня.
— Мам, ну ты чего?
— Это я виновата, — прошептала она. — Всё из-за меня. Из-за этой дурацкой травы.
— Никто не виноват, — сказал Богдан.
— Виновата! — Она вдруг повернулась к нему. — Ты всегда меня выгораживаешь! А я, между прочим, вчера забыла воду до конца вылить! Ведро с пустым дном оказалось! Я знала, что оно течёт, но поленилась второе тащить!
Она раскраснелась, начала хватать ртом воздух. Я молча взяла её под локоть и повела к дачному дому.
— Идёмте, — сказала я. — Там попьёте валерьянки. Или хотя бы сядете.
Она не сопротивлялась. Шла и что-то бормотала себе под нос. Про то, что не уберегла, что стыдно перед людьми, что сосед теперь всем расскажет.
Дом внутри был холодный, пахло сыростью и старыми вещами. Я усадила свекровь на диван, нашла на полке пузырёк валерьянки, накапала в стакан.
— Пейте.
Она выпила, поморщилась, откинулась на подушку.
— Ты не понимаешь, Таня. Этот гараж был для Богдасика всем. Он там после работы часы проводил. То мотоцикл разбирал, то мангал варил. А теперь там пепел.
— Значит, построит новый.
Свекровь горько усмехнулась.
— На какие шиши? У вас же ипотека.
Я промолчала. Потому что крыть было нечем. Ипотека действительно висела над нами, как этот дым над дачей.
В кармане у меня зазвонил телефон. Коллега из отделения. Я отошла к окну.
— Тань, привет. Ты как?
— Да нормально. А что?
— У нас тут твоя пациентка с утра спрашивает. Ну, та, с переломом бедра. Говорит, ты ей снилась. Хочет тебя увидеть.
— Сегодня? — я нахмурилась. — Я же не на смене.
— Я знаю. Но она такая тревожная. Всё плачет. Мы не знаем, что делать.
Я обернулась. Свекровь сидела на диване, уставившись в одну точку. Богдан всё ещё разговаривал с инспектором у гаража.
— Ладно, — вздохнула я. — Через полтора часа приеду. Только завезу свекровь домой.
— Ты что, с ней?
— Ага. Жизнь — смешная штука.
Отключилась и посмотрела на эту женщину в бордовом плаще. Всё утро я мечтала выгнать её из своей квартиры. А теперь везла к себе, потому что она не могла остаться одна.
— Галина Петровна, собирайтесь. Поехали в город.
Она подняла на меня глаза.
— А как же… а если там ещё что-то дымит?
— Пожарные останутся. Богдан тоже. А вам отдохнуть надо.
Она встала, одёрнула плащ и впервые за это утро сказала то, от чего я чуть не села мимо стула:
— Ты же в больницу хочешь ехать. Не надо из-за меня менять планы. Я и сама доеду.
— Нет, — сказала я. — Сначала вы. Потом больница.
Она поджала губы и молча вышла из дома. Я вышла следом. У калитки стоял сосед и курил, отворачиваясь от ветра.
— Ну что, Галь? — крикнул он. — Крепись. Главное, что сама цела.
Свекровь кивнула, не глядя на него. И мы пошли к такси.
Дорога обратно была длиннее. Потому что теперь она разговаривала. Впервые за все годы нашего знакомства без подколов, без «Богдасика», без своих деревенских замечаний. Рассказывала про отца, про то, как он учил её держать паяльник. Про то, как они с Богданом, тогда ещё подростком, ставили этот гараж. Про то, что она всегда боялась, что сын перестанет туда приезжать, если гараж исчезнет.
Я слушала и молчала. А когда она вдруг замолчала, я вспомнила кое-что и неожиданно для самой себя произнесла:
— Знаете, у меня на работе есть пациентка. Ей семьдесят три. Она месяц назад потеряла квартиру из-за пожара. И знаете, что она мне сказала на второй день?
Свекровь повернула голову.
— Что?
— Что ей не жалко ничего. Ни мебели, ни вещей. Жалко только старый фотоальбом. Потому что там были фотографии сына.
Галина Петровна отвела взгляд к окну. За стеклом мелькали мокрые деревья.
— Это не просто гараж, — тихо повторила она.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь, — сказала она, но уже без злости. — У тебя детей нет.
И снова замолчала. А я не нашлась, что ответить. Потому что это была правда. И потому что за последние сутки я слышала её голос чаще, чем за все три года брака. И в этом голосе вдруг появилось то, чего я раньше не различала за всеми её пирожками и придирками.
Страх.
Обычный бабий страх, что сын однажды перестанет приезжать.
Такси остановилось у моего подъезда. Я помогла ей выйти, довела до квартиры. В прихожей она сняла плащ, аккуратно повесила его на плечики и без сил опустилась на табурет.
— Не надо в больницу ехать, — вдруг сказала она.
— Надо. Меня ждут.
— Ну тогда иди. Я тут посижу. Чай попью.
Я замерла у двери.
— Без меня?
— А что, не справлюсь? — она хмыкнула. — Воду в чайнике найду. Не впервой.
Я посмотрела на неё. На серую прядку, выбившуюся из пучка. На дрожащие руки.
— Ладно, — сказала я. — Только на плиту не включайте ничего. Пирожки в холодильнике.
— Да помню я.
Я вышла и закрыла дверь. За спиной щёлкнул замок. Я спустилась на три ступеньки и остановилась.
Где-то наверху свекровь ходила по моей кухне, стучала чашками, включала чайник.
А я стояла в подъезде и не могла понять: кто из нас кого теперь боится больше.
