Я открыла папку. Не быстро, не театрально. Просто отогнула картонный клапан и вытащила первый документ. В зале стояла тишина, даже секретарь перестала щёлкать клавиатурой. Я слышала, как у Егора скрипнуло кресло, когда он повернулся к своему адвокату.
— Ваша честь, — сказала я, — у меня есть оригиналы. Те, что не вошли в приложения к иску.
Судья попросил передать документы. Я положила на стол стопку: по одному, аккуратно. Пусть секретарь успевает подшивать. Сверху легла распечатка из реестра юрлиц. Дальше — платёжные поручения с печатями, нотариальные выписки, налоговые отчёты. Судья листал молча, потом поднял взгляд:
— Поясните, что это.
— Это цепочка сделок между тремя компаниями, которые формально принадлежат отцу Егора. Но бенефициар в двух из них — сам Егор. А деньги, которые уходили из этих фирм, оседали на счетах, не отражённых в официальных декларациях.
— Это бред! — выкрикнул свёкор.
Судья попросил не перебивать.
Я продолжила. Рассказала про перекрёстные договоры, про строительные подряды, которые задваивались, про авансы, которые уходили на подставные счета, а потом возвращались как займы. Про объекты, которые выводились из залога. Про сотни миллионов, которые по бухгалтерии значились как убытки, хотя реально шли на покупку земли на побережье.
Когда я замолчала, адвокат Егора уже не сидел в расслабленной позе. Он листал какую-то свою папку, что-то быстро помечал карандашом.
— Откуда у вас это? — спросил он.
— Я юрист. И у меня было восемь лет, чтобы изучить всё, что лежало в вашем же сейфе.
Егор уставился на меня. Впервые за утро посмотрел прямо. Глаза у него стали мелкие, злые.
— Ты рылась в моих вещах?
— Я пользовалась доступом, который ты сам дал. Помнишь, ты просил разобрать документы перед налоговой? А потом забыл отозвать доверенность на удалённый кабинет.
Он побледнел. Свёкр сжал подлокотники кресла. Анна начала что-то шептать ему на ухо, но он только дёрнул плечом.
Судья снова полистал документы. Потом посмотрел на представителя Бельских:
— Я так понимаю, до следующего заседания вы будете знакомиться с материалами.
— Да, Ваша честь. Но мы просим не приобщать их к делу. Происхождение документов может быть незаконным.
— Проверим, — ровно ответил судья.
Дальше было коротко. Мне задали пару формальных вопросов, адвокат Егора попросил перерыв, объявили дату нового заседания. Я собрала копии, убрала красную папку в сумку, вышла в коридор.
Там меня догнала Анна. По каблукам стучала так, будто гвозди забивала.
— Думаешь, это что-то изменит? — шипела она. — Мы найдём способ это закрыть. У нас есть связи.
— У всех есть связи, — ответила я. — Но у меня ещё и копии документов, которые уже видел суд.
— Ты пожалеешь.
— Я уже восемь лет жалею. Устала.
Она хотела ещё что-то сказать, но подошёл Егор, взял её под локоть и увёл. Оглянулся на меня через плечо. Рот кривой, скулы напряжены. Я не стала улыбаться. Просто пошла к выходу.
На улице шёл мелкий дождь. Я стояла под козырьком, смотрела, как охранник курит у входа, пряча сигарету в ладони. Телефон зажужжал. Номер незнакомый. Я не взяла трубку.
Дома налила чай. Села на кухне. В раковине осталась немытая чашка, на столе — вчерашняя газета. Я открыла ноутбук и ещё раз проверила все документы. Теперь уже не чтобы убедить суд. Просто чтобы не терять форму.
К вечеру позвонила сестра. Спросила, как всё прошло. Я коротко пересказала. Она долго молчала.
— Ну ты и тихушница, — сказала она наконец.
— Я просто терпела, пока было ради чего.
— А теперь?
— А теперь пусть сами поживут в своей каше.
Сестра вздохнула.
— Приезжай к нам в субботу. Папа снова печку топит, будем рыбу запекать.
— Приеду.
— И не забудь документы взять. На всякий случай.
Я хмыкнула. Положила трубку. Потом открыла старый фотоальбом. Там были снимки, где мы с Егором ещё в первую весну. Он смотрит в камеру, я смеюсь. Странно, но теперь эта фотография не вызывала ничего. Даже горечи.
Потом я вытащила из шкафа пакет с его вещами. Ещё в прошлый вторник сложила. Держала у двери. Пакет стоял, как немой укор. Я вынесла его в прихожую, оставила у входа. Пусть забирает в выходные. Или не забирает. Мне уже всё равно.
Утром я поехала к нотариусу. Оформила личную доверенность на ведение моих дел в суде. Теперь все документы у меня, у суда и у моего человека. Егор и его семья остались там, в своём мире, где были уверены, что я просто нищая дурочка. А я сидела в машине, слушала радио и понимала, что впервые за долгое время еду по городу и не думаю о том, что обо мне скажут.
Потом заехала в супермаркет. Купила кефир, хлеб, помидоры, шоколадку. На кассе передо мной стояла женщина с ребёнком, мальчик канючил жвачку. Она устало отмахивалась. Я улыбнулась ей, она кивнула в ответ. Обычный день. Обычные люди.
В субботу поеду к отцу. Там тишина, лес, баня, рыба на решётке. И главное — никто не смеётся надо мной за спиной.
Пятница, как приговор
В четверг позвонил нотариус. Сказал, что от Егора пришёл запрос через адвокатов — они требуют копии всех документов, которые я подавала в суд. Я ответила, что все материалы у суда, пусть знакомятся в установленном порядке. Нотариус помолчал, потом спросил, не боюсь ли я, что они начнут давить. Я сказала, что уже не боюсь.
В пятницу Егор приехал за вещами. Я ждала его после обеда. Он позвонил в дверь, я открыла, даже не глядя в глазок. Знала, что это он. Стоял на пороге, помятый, с тёмными кругами под глазами. От него пахло офисом, кофе и чем-то кислым, как будто он не переодевался со вчерашнего дня.
— Пришёл за пакетом, — сказал он.
— Он в прихожей.
Он вошёл, осмотрелся. Слишком долго смотрел на кухню, на окна, на полку с фотографиями, которые я не убрала.
— Ты серьёзно хочешь, чтобы всё пошло через суд? — спросил он.
— Ты сам подал на развод. Я только ответила.
— Я предлагал тебе решить мирно.
— Ты подсунул мне бумаги, по которым я отказываюсь от всего. Это не мирно. Это расчёт.
Он снял ботинки, прошёл на кухню, сел на табуретку. Я не стала его останавливать. Пусть. Всё равно дома уже не было его запаха, его вещей, его присутствия.
— Мать говорит, что мне надо было не жениться на тебе, — сказал он. — А я ей сказал: «Тогда почему я до сих пор вспоминаю, как она смеялась в машине по дороге в Крым?»
Я не ответила. Налила себе чай, села напротив.
— Это правда, — продолжил он. — Ты тогда сняла туфли, поставила ноги на панель и сказала, что хочешь жить у моря. Я ещё подумал: вот женщина, с которой не скучно.
— А потом ты подумал, что со мной слишком сложно.
— Потом — да. Особенно когда отец начал говорить, что ты юрист и никогда не будешь сидеть просто так.
Я отпила чай. Чай был уже тёплый. На плите грелся чайник, но я не стала доливать.
— Ты всегда слушал их больше, чем меня.
— Они моя семья.
— А я кто была? Прислуга?
Он поднял глаза. Взгляд уставший, но злой.
— Ты была той, кто всё время умничал. Я не мог расслабиться. Ты видела мои ошибки до того, как я их совершал.
— Потому что ты их совершал по кругу. Я просто называла вещи своими именами.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. Внизу, во дворе, дети гоняли мяч. Крики, смех, стук по асфальту.
— Зачем ты вообще вышла за меня? — спросил он.
— Потому что любила. А ты?
— Потому что боялся остаться один.
Он сказал это тихо, не поворачиваясь. Я не ожидала. Внутри что-то сжалось, но не от нежности. Просто как будто пазл щёлкнул. Вот, значит, как всё было.
— Мне надо было раньше спросить, — сказала я.
— А я бы не ответил.
Мы помолчали. Потом он взял пакет с вещами, надел ботинки. У двери обернулся:
— Если ты отзовёшь документы из суда, я не буду требовать возврата подарков и половины машины.
— Машина оформлена на меня. Подарки — это подарки.
— Юрист, — хмыкнул он. — Всё просчитала.
Я не ответила. Он вышел. Дверь захлопнулась. Я выдохнула.
В субботу поехала к отцу. Дорога заняла три часа. Сначала трасса, потом ухабы, потом грунтовка, по которой машину потряхивало так, что пепел из пепельницы сыпался на колени. У отца пахло дымом, сухой травой и бензином. Он встретил меня у ворот, в старой кепке, в рубашке с закатанными рукавами.
— Приехала, — сказал он.
— Приехала.
Обнял крепко, по-мужски, хлопнул по спине. Повёл в дом. На столе уже стояли огурцы, сало, зелёный лук, тёплый хлеб. Мы пообедали молча. Потом он растопил баню. Я сидела на лавке, смотрела, как он подкидывает дрова, как летят искры.
— Слышал, у тебя война с Бельскими, — сказал он.
— Слышал?
— Мамка звонила. Говорит, ты в суде всех удивила.
— Я просто делала свою работу.
— Ты всегда умела. Просто забыла.
Я ничего не сказала. Он прав. Забыла. Пряталась за чужие ожидания, как дура.
После бани сидели на веранде. Отец курил, я пила чай с чабрецом. Вокруг темнело, шумели сосны, где-то далеко лаяла собака. Я рассказала ему про документы, про схемы, про суд. Он слушал, не перебивал.
— Помнишь, как я брал тебя с собой на рыбалку? — спросил он.
— Конечно.
— Ты тогда ревела, когда я не давал тебе тянуть удочку. Говорила: «Я сама». Тебе было шесть.
— И что?
— А то, что и сейчас ты «сама». Только не тянешь удочку, а тащишь целую империю на себя.
Я засмеялась. Он улыбнулся, потом погасил сигарету о подошву.
— Не бросай это дело на полпути. Они ждали, что ты сломаешься. А ты ещё даже не начала.
— Я не собираюсь ломаться.
— Вот и держись. А я всегда на связи.
Я переночевала в своей старой комнате. Там всё ещё стояла моя детская этажерка с книжками, на стене висел календарь за 2007 год. Я лежала, смотрела в окно. Луна была яркая, круглая. Где-то скрипела калитка. Мне было спокойно.
В воскресенье вернулась в город. Вечером позвонила адвокату. Точнее, уже своему адвокату — я всё-таки наняла его после первого заседания. Попросила ускорить подготовку ходатайства о наложении ареста на активы Бельских. Он сказал, что завтра всё будет готово.
А в понедельник утром в почтовом ящике лежал конверт. Без обратного адреса. Внутри — лист с распечаткой моего старого разговора с одноклассницей. Той, которой я когда-то рассказывала, что мечтаю уехать из страны и жить у моря. Кто-то нашёл это и подчеркнул красным маркером. Внизу подпись: «Может, хватит играть в сильную?»
Я перевернула лист. Сзади — старая фотография. Я в купальнике, восемнадцать лет. Откуда у них это? Руки похолодели.
Потом я положила лист обратно в конверт, заклеила и убрала в сумку. Позвонила адвокату.
— Похоже, у нас появился ещё один эпизод, — сказала я.
— Что случилось?
— Мне прислали фотографию и текст. Похоже на давление.
— Сохраните. Не трогайте руками лишний раз. Завтра подъедем к следователю.
Я села на диван. В квартире было тихо. Только на кухне капал кран. Я встала, подкрутила вентиль. Вода перестала капать.
И тут в дверь позвонили.
Я не пошла открывать.
