Ночью
Ночью Варя не спала. Лежала, смотрела в потолок. В доме тихо, только холодильник на кухне гудит. Простыня холодная, подушка как камень. Мысли лезут одна за другой. То лицо Елены, то бумажка из роддома, то руки Нины Степановны — дрожат.
Она встала, накинула кофту, вышла на кухню. Включила свет. Чайник поставила. Заварка в банке, сахар в сахарнице. Ложка звякнула о стакан.
За спиной скрипнула дверь. Нина Степановна. В халате, волосы распущены. Глаза красные.
— Ты чего не спишь? — спросила она хрипло.
— Не могу. Вы тоже?
— И я. — Нина Степановна села на табурет. — Чаю налей.
Варя налила. Они сидели друг напротив друга. Чай горячий, пар идёт. Нина Степановна обхватила кружку ладонями.
— Я всё думаю, — сказала она. — Как так? Живёшь, думаешь, что всех знаешь. А потом — раз. И оказывается, что твоя дочь… что ты…
Она замолчала. Варя не знала, что сказать. Просто молчала.
— Она приехала тогда, — заговорила Нина Степановна. — Худая, злая. Говорит — учёба, не сложилось. Я её пытала: что да как? Она в крик. Я отстала. Думала — перебесится. Потом замуж вышла. Дети. Вроде всё наладилось. А оно вон как.
— А отец? — спросила Варя.
— Не знаю. Она не сказала. Может, и сама не знает. Молодая была. Дура.
Варя кивнула. Внутри пусто. Она ждала, что будет больно, а было как-то никак. Как будто это не про неё.
— Ты её не суди, — вдруг сказала Нина Степановна. — Я не прощаю. Но не суди. Она сама себя сожрала. Я вижу.
— Я не сужу, — ответила Варя. — Я просто не знаю, что теперь делать.
Нина Степановна вздохнула. Допила чай. Встала.
— Пойдём спать. Утро вечера мудренее.
Утро в ФАПе
Утром Варя ушла в ФАП. На улице туман, сыро. Пахло дымом и мокрой травой. Возле клуба бабки на лавочке. Проводили её глазами. Одна, Зинаида Петровна, даже рот открыла, но Варя не остановилась.
В ФАПе холодно. Печку растопила. Расставила таблетки. Первые пациенты — старухи с давлением. Каждая норовит спросить:
— Варвара, а правда, что ты Ленки Кузьминой дочка?
— Не знаю, — отвечала Варя. — Давление меряем.
— Ой, да что ты. Все уже знают. Ленка вчера сама не своя. В магазине на всех рявкнула.
Варя молчала. Ставила манжету. Слушала. Записывала.
После обеда пришёл старик. Сухой, жилистый, борода клочьями. Рука замотана грязной тряпкой.
— Фельдшер, глянь. Порезался.
Варя размотала. Рана неглубокая, но грязная. Промыла, обработала. Старик шипел, но терпел.
— Григорий, — представился он. — Тут все меня знают. Я на краю живу, у леса.
— Варя.
— Знаю. Слышал. — Он хитро прищурился. — Ты Нине Степановне внучка, стало быть?
— Получается, так.
— Ну дела. — Григорий покачал головой. — А я думал, у неё только Ленка.
Варя перевязала руку. Григорий не уходил. Сидел, разглядывал шкаф с лекарствами.
— Слушай, — сказал он. — Ты не думай, что я тут сплетни собираю. Просто деревня маленькая. Все всё знают. Но ты не кисни. Это жизнь. У всех свои скелеты.
— Спасибо, — сказала Варя.
— А хочешь, я тебе расскажу одну штуку? — вдруг спросил Григорий. — Это реальная история из жизни. Я её редко кому рассказываю. Но ты вроде нормальная.
Варя кивнула. Ей не хотелось домой. И слушать чужое было легче, чем думать о своём.
История Григория
— Было это лет десять назад, — начал Григорий. — Пошёл я в лес. За грибами. Один. Ну, не совсем один — со мной был пёс. Барс. Лайка. Умный, зараза. Мы с ним всю тайгу прошли.
Он почесал бороду.
— Забрался я далеко. Места там глухие. Грибов — косой коси. Я увлёкся. Корзина полная. А потом чувствую — что-то не то. Тишина. Птицы замолчали. Барс уши прижал, рычит.
— Медведь? — спросила Варя.
— Он самый. Встреча с медведем. Я его не сразу увидел. Он из-за кустов вышел. Большой. Хозяин. Я замер. Думал, всё. Ноги вросли.
Григорий помолчал.
— А Барс — он мне на плечо лапами. Рычит. И как рванёт в сторону. Медведь за ним. Я в это время — на дерево. Старое, сучья низко. Залез, сижу. Дрожу.
— А пёс?
— Барс отвёл его. Бегал вокруг, лаял. Медведь за ним. Потом махнул лапой — и всё. Тишина.
Григорий отвернулся. Пальцем по столу постучал.
— Я на дереве до ночи просидел. Потом слез. Барса нет. Я думал, всё. Сожрал его медведь. Пошёл домой. Ночь. Холодно. Заблудился. Вот тут и началось выживание в лесу. Спичек нет. Еды нет. Одна корзина грибов. Я три дня шёл. Ноги стёр. Голодный. Думал, конец.
— А пёс?
— На третий день слышу — лай. Думал, чудится. Нет, лай. Иду на звук. А там Барс. Хромой. Бок разодран. Но живой. Он меня нашёл. Вывел. Вот такая преданность животных. Он потом ещё два года прожил. Умер своей смертью. Я его похоронил за домом.
Варя сидела молча. В горле ком.
— Вот так, — сказал Григорий. — Так что, Варвара, всякое бывает. И люди, и звери. Главное — не озлобиться.
Он встал. Поправил перевязанную руку.
— Ладно. Пойду. Спасибо, фельдшер.
— Приходите на перевязку, — сказала Варя.
— Приду. — Он ушёл.
Варя осталась одна. Смотрела в окно. Туман поднялся. Небо серое. На душе стало чуть легче. Не намного. Но легче.
Вечером
Домой она вернулась затемно. Нина Степановна накрыла на стол. Картошка, огурцы, хлеб. Ели молча.
Потом Нина Степановна спросила:
— Григорий заходил?
— Да. Палец порезал.
— Ох, Гришка. — Она махнула рукой. — Трепло. Но мужик хороший. Он тебе про медведя рассказал?
— Рассказал.
— Он эту историю всем рассказывает. Но правда. Я знаю. Барс его действительно спас. Григорий после этого три года не пил. Потом опять начал. Но собаку до смерти помнил.
Варя кивнула.
В дверь постучали. Нина Степановна пошла открывать. На пороге — Елена. В пальто, волосы мокрые. Смотрит мимо Вари.
— Мам, можно? — тихо спросила она.
Нина Степановна посторонилась.
Елена вошла. Остановилась посреди кухни. Варя сидела. Руки под столом сжала.
— Я не надолго, — сказала Елена. — Я… я подумала. Надо поговорить.
Варя молчала.
— Можно сесть? — Елена кивнула на табурет.
— Садитесь, — сказала Варя.
Елена села. Нина Степановна вышла из кухни. Дверь прикрыла.
Они остались вдвоём. Чайник на плите остывал. Часы тикали.
— Я не знаю, с чего начать, — сказала Елена. — Ты, наверное, меня ненавидишь.
— Не знаю, — ответила Варя. — Я вас не знаю. И не знаю, как называть.
Елена кивнула. Губы сжала.
— Я была молодая. Дура. Я не могу это оправдать. Я и не буду. Просто… я тогда думала, что так будет лучше. Для всех.
— Для всех? — переспросила Варя.
— Для тебя тоже. Я не могла тебя растить. У меня ничего не было. Я сама была ребёнком.
Варя смотрела на неё. На женщину, которая её родила. И не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только усталость.
— Я не прошу прощения, — сказала Елена. — Я просто хотела, чтобы ты знала. Я не забыла. Ни на день.
Она встала. Достала из кармана бумажку. Положила на стол.
— Тут мой номер. Если захочешь… Ну, в общем.
Она пошла к двери. У порога обернулась.
— Ты на меня похожа. В молодости.
И вышла.
Варя осталась сидеть. Бумажка на столе. Часы тикали. Нина Степановна зашла, села рядом. Обняла за плечи.
— Ничего, — сказала она. — Всё наладится.
Варя закрыла глаза. Внутри было пусто. Но где-то глубоко, под рёбрами, теплилось что-то. Может, зря. Может, нет.
За окном шумел ветер. Где-то далеко лаяла собака. Варя взяла бумажку. Смяла. Потом разгладила. Убрала в карман.
Бумажка в кармане
Утром Варя проснулась от того, что за окном орали петухи. Ну, как орали — один петух, у соседей. Но орал так, будто его режут. Варя полежала ещё минут пять, потом встала. Голова тяжёлая. Всю ночь снилась какая-то ерунда — будто она идёт по лесу, а за ней кто-то следит. Не медведь, нет. Просто кто-то.
На кухне уже гремела посудой Нина Степановна. Блинцы пекла. Запах — обалдеть.
— Садись, ешь, — сказала она. — Тебе на работу.
Варя села. Блинцы горячие, сметана холодная. Ела молча.
— Ты вчера долго не спала? — спросила Нина Степановна.
— Долго.
— Ну и ладно. Всё прошло. Забудь.
Варя кивнула. Но бумажка-то в кармане. Она её вчера туда сунула. И не вытащила. Так и лежит.
На работу шла пешком. Утро сырое, туман. По улице баба какая-то идёт с ведром. Поздоровалась. Варя ответила. И всё. Никто не спрашивал про Ленку. Уже легче.
В ФАПе первым делом печку. Дрова сырые, дым в комнату. Варя наколола щепок, разожгла. Пока разжигала, вся руки измазала. Пошла мыть. Вода ледяная. Руки красные.
Первая пациентка — бабка Матрёна. Давление. Сто двадцать на восемьдесят. Хорошее. Бабка довольна.
— Ну, слава богу. А то таблетки кончились. Ты выпиши.
Варя выписала. Бабка ушла. Следом — дед с кашлем. Слушала лёгкие. Хрипов нет. Просто курит много. Сказала — бросай. Он посмеялся.
Днём зашла молодая женщина. Лет тридцать. Двое детей. Младший — с температурой. Варя посмотрела. Горло красное. Ангина. Прописала антибиотик. Женщина благодарила. Уходя, спросила:
— А вы правда Ленкина дочка?
Варя вздохнула.
— Давайте не будем.
Женщина кивнула. Ушла.
Пацан с разбитой губой
После обеда прибежал пацан. Лет четырнадцать. Губа разбита, кровь на футболке. Варя усадила его. Промыла. Обработала.
— Как зовут?
— Дима.
— Как умудрился?
— Упал.
Варя посмотрела на него. Врёт. Но не её дело. Перевязала.
— Мать знает?
— Нет. Не говорите ей. Пожалуйста.
— Ладно.
Пацан замялся. Потом спросил:
— А вы правда наша… ну, сестра? Ну, Ленкина?
Варя замерла. Вот оно. Значит, это её сын. Елены. Дима. Её брат. Полубрат.
— Я не знаю, — сказала Варя. — Всё сложно.
— Ага. — Дима кивнул. — Мамка вчера плакала. Я слышал. Она думала, я сплю. А я не спал.
Варя не знала, что сказать. Просто стояла.
— Ладно, — сказал Дима. — Я пойду. Спасибо.
Он ушёл. Варя села на стул. Руки тряслись. Вот тебе и деревня.
Разговор с бабушкой
Вечером пришла Нина Степановна. Села на кухне. Варя как раз картошку чистила.
— Димка заходил? — спросила Нина Степановна.
— Заходил. Губу разбил.
— Ох, сорванец. — Нина Степановна покачала головой. — Он хороший. Просто отца боится. Тот у них строгий.
— А кто отец?
— Сергей. Кузьмин. Работает на пилораме. Мужик нормальный, но вспыльчивый. Он про тебя не знает. Ну, может, уже знает. Деревня-то маленькая.
Варя кивнула.
— Бабушка, — сказала она. — А покажите фотографии.
Нина Степановна посмотрела на неё. Потом встала. Достала из комода альбом. Старый, с картонными страницами.
Открыла. На первой — молодая женщина. Красивая. Волосы тёмные, глаза серые.
— Это я, — сказала Нина Степановна. — В молодости.
Варя смотрела. Потом перевернула страницу. Там — девочка. Лет пять. На велосипеде.
— Ленка.
Ещё страница. Ленка в школе. С бантами. Ещё. Ленка с парнем. Ещё. Ленка на выпускном. А потом — пусто. Ни одной фотографии, где Ленка беременная. Ни одной, где она с ребёнком.
— Я не знала, — тихо сказала Нина Степановна. — Я думала, она в городе. Учится.
Варя закрыла альбом. Положила на стол.
— Я не злюсь, — сказала она. — На вас. На неё — не знаю.
— И не надо, — ответила Нина Степановна. — Не надо злиться. Себе дороже.
Они сидели молча. Потом Варя сказала:
— Я в детдоме жила. До трёх лет — в доме малютки. Потом — детдом. Никто меня не навещал. Никто не искал. Я привыкла.
— А сейчас?
— Сейчас не знаю. Всё как-то… странно.
Нина Степановна взяла её за руку. Рука сухая, тёплая.
— Ты оставайся, — сказала она. — Не уезжай. Я старая. Мне одной тут тошно.
Варя не ответила. Просто кивнула.
Григорий снова
На следующий день пришёл Григорий. На перевязку. Рука заживала. Варя бинт сняла, обработала. Григорий смотрел на неё.
— Чего? — спросила Варя.
— Да ничего. Просто смотрю. Ты вчера с Ленкой говорила?
— Говорила.
— Ну и как?
— Никак.
Григорий хмыкнул.
— Оно и понятно. Тут не за один день делается. Ты не торопись.
— Я и не тороплюсь.
Григорий сел на стул. Не уходил.
— Слушай, — сказал он. — Я вот что думаю. Ты тут останешься?
— Не знаю. Может, уеду. Мне тут всё чужое.
— Чужое, — согласился Григорий. — А потом привыкнешь. Я вот тоже не местный. Из города приехал. Двадцать лет назад. Думал — на год. А вон как вышло.
— И не жалеете?
— Жалею. Иногда. Но здесь хорошо. Лес. Река. Люди. Ты пойми, Варвара, — это реальная история из жизни. Не сказка. Тут всё по-настоящему. И хорошее, и плохое.
Варя молчала.
— Ладно, — сказал Григорий. — Пойду. Спасибо.
Он ушёл. Варя осталась. Смотрела в окно. Там дождь начался. Мелкий, противный.
Она достала из кармана бумажку. Номер Елены. Посмотрела. Потом убрала обратно.
Вечером она сказала Нине Степановне:
— Я останусь. Пока. Не знаю, насколько.
Нина Степановна улыбнулась. Впервые за всё время.
— Ну и хорошо. Ну и славно.
За окном шумел дождь. В доме было тепло. Варя легла спать. И впервые за много ночей уснула сразу.
