Григорий Петрович медленно поднялся с крыльца. Топор остался лежать на ступеньке, блестя на солнце отточенным лезвием. Внутри что-то неприятно сжалось, будто кто-то невидимый взял и сдавил грудную клетку.
— Андреевич, значит, — повторил он глухо.
Парень кивнул. Смотрел прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде было что-то до боли знакомое. Что-то такое, от чего у Захарова зачесались руки — то ли вытереть их о штаны, то ли схватиться за что-нибудь.
— Мама говорила, вы тут живёте. Она говорила, вы хороший. Просто… — Максим запнулся, подбирая слова. — Просто характер такой.
— Ты откуда приехал-то? — перебил его Григорий Петрович. Голос прозвучал резче, чем он хотел.
— Из города. На автобусе до райцентра, потом пешком. Восемь километров.
— Пешком? В такую жару?
— Ну а что. Нормально. Я лёгкий на подъём.
Захаров смотрел на мальчишку и чувствовал, как внутри борются два совершенно противоположных желания. Одно — захлопнуть калитку и уйти в мастерскую, к рубанкам, к дереву, которое не задаёт вопросов. Другое — стоять вот так и смотреть на эти глаза. Серые, с лёгкой зеленцой. Алёнины глаза. Только у неё они были чуть темнее, а у этого пацана — светлее. Но разрез, но взгляд — её.
— Ну чего встал на пороге, — буркнул Григорий Петрович и махнул рукой в сторону дома. — Проходи. Не на улице же разговаривать.
Максим шагнул во двор, огляделся. Увидел лодку под навесом, мастерскую с открытой дверью, грядки с чахлой зеленью — Захаров особо не ухаживал, так, для вида. Увидел веранду, где на столе лежала старая клеёнка, придавленная чайником.
— У вас тут красиво, — сказал парень. Искренне сказал, без подхалимажа.
— Красиво, — согласился Захаров. — Только одному красоту эту видеть — толку мало.
Он сам не ожидал, что скажет такое. Слова вырвались будто сами собой. Григорий Петрович нахмурился и пошёл в дом, не оборачиваясь.
На кухне пахло деревом и застоявшимся чаем. Захаров включил газ, поставил чайник. Руки делали привычное дело, а голова гудела.
Максим сел на табурет у стола, положил рюкзак на колени. Не развязывал. Ждал.
— Ну, — Григорий Петрович повернулся, скрестил руки на груди. — Говори.
— Мама умерла, — сказал Максим.
Тишина. Только чайник начинал шуметь, нагреваясь.
— Когда? — спросил Захаров. Голос сел.
— Три года назад. В феврале. Воспаление лёгких. Долго болела, но врачи говорили — поправится. Не поправилась.
Григорий Петрович отвернулся к плите. Смотрел на синюю вспышку газа, на то, как дно чайника покрывается мелкими каплями. В груди стало горячо, а потом сразу холодно.
— А отец твой где? Андрей?
— Папа в командировке. Он теперь главный инженер, много ездит. Я с бабушкой живу, с папиной мамой. Но она старенькая, ей тяжело. Я сам в основном.
— В школу ходишь?
— Закончил девятый класс. В этом году в десятый пойду. Или в колледж. Пока не решил.
Захаров наконец обернулся. Чайник закипел, свистел, и Григорий Петрович снял его с огня, поставил на стол. Достал две кружки — одну свою, другую — ту, что стояла дальше всех в шкафу. Когда-то из неё пила жена. Голубая, с трещинкой на ручке. Он не пользовался ею много лет.
— Пей, — сказал он, наливая заварку. — Сахар вон, в банке. Печенье закончилось, не обессудь.
— Спасибо.
Максим взял кружку обеими руками, будто грелся. Хотя в комнате было тепло, даже жарко.
— Мама мне про вас рассказывала, — начал он тихо. — Что вы дом сами построили. Что мебель делаете. Что на реке лодку спускаете. Я когда маленький был, думал — вот бы посмотреть. А она говорила — не сейчас. Потом. Ну, я и ждал.
— Ждал, — эхом повторил Захаров.
— Ага. Она письма вам писала. Каждый месяц. Я сам видел, как она за стол садилась и писала. Долго, часами. Потом конверт заклеивала и на почту шла. Всегда сама, не доверяла никому.
Григорий Петрович опустил глаза. Вспомнил ящик в верстаке. Двадцать восемь конвертов. Ни одного не вскрытого.
— Я их не читал, — сказал он вслух. Зачем сказал — сам не понял.
— Я знаю, — просто ответил Максим. — Мама догадывалась. Она не обижалась. Говорила — у него сердце каменное, но не потому что злой. Просто боится.
— Чего это я боюсь? — вскинулся Захаров.
— Не знаю. Она не объясняла. Говорила — вырастешь, сам поймёшь.
Григорий Петрович хмыкнул. Отпил чай, обжёгся. Поставил кружку.
— С чего это ты вдруг собрался и поехал? Три года прошло.
Максим отломил кусок печенья — Захаров всё-таки нашёл в шкафу начатую пачку, задвинул её в самый угол. Парень жевал, смотрел в стол.
— Я в маминых вещах нашёл фотографию. Вашу общую. Со свадьбы. Там мама молодая, а рядом с ней пустое место. Я спросил у бабушки — она сказала, что это вы. Что вы не пришли. Я потом у папы спросил, он сказал — не лезь, это взрослые дела. А я не лез. Просто подумал — если я не приеду, то никто не приедет. И вы так и будете тут один сидеть.
— А тебе-то что за дело? — Григорий Петрович сказал это грубее, чем собирался. Но парень не обиделся.
— Вы мой дед. У меня кроме вас и бабушки никого нет. Папа есть, но он… Он не такой. Он всё время работает. А вы — вы здесь. И вы живой.
Захаров молчал. Смотрел на свои руки — большие, в трещинах, с мозолями. Руки, которые умели держать топор, рубанок, стамеску. Но которые не умели держать письма. Точнее, не решались.
— Слушай, Максим, — начал он, но парень перебил:
— Можно просто Макс.
— Ладно. Макс. Ты вот что. Ты не думай, что я вот так сразу… Не надо ничего от меня ждать. Я человек тяжёлый. Я не умею по-другому.
— Я знаю. Мама говорила.
— Опять мама говорила, — проворчал Захаров.
— Ага. Она вообще много говорила. Учительница же. Привыкла всё объяснять.
Григорий Петрович неожиданно для себя усмехнулся. Коротко, одним уголком рта. Макс заметил, но ничего не сказал. Только глаза чуть блеснули.
— Ладно, — Захаров встал, одёрнул рубаху. — Пойдём. Покажу тебе мастерскую. Раз уж приехал.
Они вышли во двор. Солнце уже перевалило за полдень, тень от дома стала короче. В мастерской пахло стружкой, машинным маслом и чем-то ещё — тёплым, древесным, домашним. Макс ходил вдоль верстака, трогал рубанки, разглядывал недоделанную табуретку.
— Это вы сами?
— А кто ж ещё. Тут все вещи мои.
— Круто. Я бы так не смог.
— Научишься. Если захочешь.
Слова вырвались раньше, чем Захаров успел их обдумать. Макс обернулся, посмотрел на него внимательно.
— А можно?
— Что?
— Научиться. У вас.
Григорий Петрович крякнул, почесал затылок. Внутри всё противилось, вопило: зачем, зачем ты это делаешь, тебе что, одному мало. А потом он увидел, как парень стоит — неуверенно, но не отступает. Как смотрит. И понял, что не сможет сказать «нет». Просто не сможет.
— Приезжай, — буркнул он. — Летом. Поживёшь тут. Только предупреждаю — у меня режим. В шесть подъём. Никаких телефонов за столом. И работа. Не думай, что это курорт.
— Я не думаю, — быстро сказал Макс. — Я вообще не так думал. Я просто хотел вас увидеть.
— Ну вот, увидел. — Захаров развёл руками. — Старик, дом, мастерская. Ничего интересного.
— Интересного, — возразил Макс. И улыбнулся — первый раз за всё время. Широко, по-мальчишески. И у Григория Петровича что-то ёкнуло в груди.
Он отвернулся, сделал вид, что ищет что-то на верстаке.
— Ладно. Пойдём, чай допьём. И это… Ты надолго приехал-то?
— На неделю. Я бабушке сказал, что у друга. Она не знает. Вы не говорите, ладно?
Захаров посмотрел на него. Строго.
— Врать бабушке — плохо.
— Я не вру. Я просто не всё говорю. Это же не одно и то же.
— Философ, — проворчал Григорий Петрович. — Весь в мать.
Он хотел добавить что-то ещё, но не стал. Просто пошёл к дому, чувствуя, как внутри что-то потихоньку оттаивает. Медленно, будто лёд на реке в апреле. Ещё не до конца, ещё с треском, но уже необратимо.
А за спиной шагал парень с Алёниными глазами. И это было одновременно страшно и… нужно. Как будто шестнадцать лет молчания вдруг дали трещину. И в эту трещину протиснулся свет.
Утро в мастерской
Разбудил его Захаров в шесть. Не специально, просто привычка. Сам встал, умылся, поставил чайник. И только потом вспомнил, что в доме гость.
Макс спал на диване в большой комнате, укрывшись старым клетчатым пледом. Захаров постоял в дверях, посмотрел. Парень спал крепко, по-детски подложив ладонь под щёку. Волосы разметались по подушке, рот приоткрыт.
Григорий Петрович хмыкнул и пошёл в мастерскую.
Через полчаса Макс выполз во двор, заспанный, с помятым лицом.
— Доброе утро, — сказал он, щурясь на солнце.
— Доброе, — отозвался Захаров от верстака. — Умывальник за углом. Полотенце на гвозде.
Макс кивнул и пошёл умываться. Вода из бочки была холодной, он фыркал и отплёвывался. Захаров слышал, как он шумно отряхивается, и не сдержал улыбки. Сам не заметил, как она появилась.
За завтраком ели кашу. Захаров сварил на двоих, хотя обычно ел один. Макс уплетал за обе щеки, не капризничал.
— Вкусно, — сказал он. — Я думал, будет хуже.
— А чего ты ожидал? — Захаров поднял бровь.
— Ну, не знаю. Что вы меня заставите дрова колоть. Или ещё что.
— Дрова после обеда. Сначала — завтрак.
Макс засмеялся. Коротко, но искренне. Захаров отвернулся, чтобы скрыть смущение. Он не привык к смеху в этом доме.
День первый
В мастерской Захаров дал Максу шкурку и кусок сосновой доски.
— Зачистишь. Ровно, без задиров. Понял?
— Понял.
Парень взялся за дело. Сначала неуклюже, потом ничего, приноровился. Захаров украдкой поглядывал. Руки у Макса были не такие, как у него — тонкие, городские. Но старался. Это Захаров уважал.
— Вот тут не дожал, — сказал он, подойдя. — Смотри. Ведёшь шкуркой вдоль волокна. Не поперёк.
— Ага.
Макс повторил. Получилось лучше.
— Нормально, — буркнул Захаров. Для него это была высшая похвала.
После обеда кололи дрова. Макс махал колуном неумело, но упрямо. Один раз чуть не промахнулся по ноге. Захаров выругался, отобрал колун.
— Смотри. Ноги на ширине плеч. Руки вот так. И не замахивайся сильно, толку ноль.
Он показал. Полено разлетелось на две части.
— Понял?
— Понял.
Макс попробовал снова. Получилось с третьего раза. Он просиял.
— Получилось!
— Ага. Теперь ещё двадцать таких.
Макс застонал, но взялся за работу.
К вечеру он еле двигался. Сидел на крыльце, вытянув ноги, и смотрел на реку.
— Красиво, — сказал он тихо.
Захаров сидел рядом на ступеньке, точил нож. Не ответил, но и не ушёл.
Разговор о письмах
— Дед, — позвал Макс.
Захаров вздрогнул. Его так давно никто не называл. Даже сам он про себя забыл, что он чей-то дед.
— Чего?
— А почему вы маме не отвечали? Ну, на письма.
Захаров помолчал. Нож в руках замер.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Характер.
— Это не ответ.
— А я и не обязан отвечать. Ты мне не следователь.
Макс не обиделся. Только плечами пожал.
— Ладно. Не хотите — не говорите.
Он встал, потянулся.
— Я спать пойду. Устал.
— Иди.
Макс ушёл в дом. Захаров остался на крыльце. Сидел долго, смотрел, как темнеет река, как зажигаются звёзды. Потом встал и пошёл в мастерскую.
Достал ящик. Открыл. Двадцать восемь конвертов. Он вынул верхний. Повертел в руках. Бумага пожелтела по краям, но почерк был чёткий, аккуратный. Алёна всегда писала красиво.
Он не вскрыл. Просто держал. Потом положил обратно. Закрыл ящик.
Встреча с медведем
На третий день они пошли на реку. Захаров решил спустить лодку, проверить, не прохудилась ли. Макс помогал, таскал весла, вёдра.
— Вы тут рыбачите? — спросил он, когда лодка закачалась на воде.
— Бывает. Один раз с матерью твоей ходил. Давно.
— Расскажите.
Захаров помолчал. Потом сел на корму, закурил. Макс устроился напротив, поджав ноги.
— Это было… — Захаров затянулся. — Лет двадцать назад. Алёне тогда лет двенадцать было. Мы пошли за ягодами. Далеко, за реку. С нами пёс был, Барс. Овчарка. Я его щенком взял, он Алёну с рождения знал.
Макс кивнул, слушал внимательно.
— Ну вот. Собираем мы чернику. Я на одном краю поляны, Алёна на другом. Барс рядом с ней крутится. И тут слышу — треск. Такой, знаешь, тяжёлый. Будто дерево ломают.
— Медведь?
— Медведь. Вышел из кустов, метрах в десяти от Алёны. Большой, бурый. Идёт прямо на неё.
Захаров замолчал, докурил, потушил окурок о борт лодки.
— Я закричал. Схватил топор — я всегда с собой топор брал. Побежал к ней. А Барс… Барс первый бросился. Прямо на медведя. Залаял, зарычал. Медведь остановился, заревел. А Барс не отступает. Кружит вокруг, кусает за лапы.
— И что?
— Алёна замерла. Стоит, не дышит. Я подбежал, схватил её, и мы побежали. Барс за нами. Медведь за ним. Гнался до самой реки. Мы в воду заскочили, по пояс. Медведь постоял на берегу, порычал и ушёл.
— А Барс?
— Живой остался. Весь в крови, но живой. Я его потом месяц выхаживал. Он после этого Алёну ни на шаг не отпускал. Куда она — туда и он. Преданность животных, она такая. Не как у людей. Без условий.
Макс молчал. Смотрел на воду.
— Это реальная история из жизни, — сказал Захаров. — Не выдумка. Я тебе не сказки рассказываю.
— Я знаю, — тихо сказал Макс. — Мама про Барса рассказывала. Она говорила, что он её спас. И что вы её спасли.
Захаров отвернулся. В горле запершило.
— Ладно. Поплыли обратно. Хватит на сегодня.
Ночь
Ночью Захаров снова не спал. Вышел на веранду, сел в кресло. Река блестела под луной. В доме тихо, только Макс сопит на диване.
Григорий Петрович думал о том, что сказал парень. «Вы её спасли». А потом сам же и прогнал. Шестнадцать лет. Двадцать восемь писем. И ни одного прочитанного.
Он встал, пошёл в мастерскую. Взял верхний конверт. Долго смотрел на него. Потом надорвал край.
Пальцы дрожали. Он развернул листок. Почерк Алёны. Ровный, учительский.
«Здравствуй, папа. Пишу тебе снова. Не знаю, читаешь ли ты. Но я всё равно пишу…»
Захаров опустил письмо на колени. Прикрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.
И стал читать дальше.
