Ночью он метался
Оксана заперла дверь на щеколду. Постояла секунду, слушая, как в сенях капает вода с его одежды. Потом прошла на кухню, поставила чайник на плиту.
Гость сидел на табурете, сгорбившись. Рубашка на плече пропиталась кровью и присохла к коже. Он держал кружку обеими руками, хотя чай был ещё горячий. Пальцы дрожали мелко-мелко, как у старика.
— Как звать-то тебя? — спросила Оксана, доставая бинты.
Он поднял глаза. Мутные, как вода в лесной луже.
— Григорий.
— Гриша, значит. Есть будешь?
Он мотнул головой. Потом всё-таки отпил чай, поморщился.
— Горячо.
— Ничего. До свадьбы заживёт.
Она обрабатывала ему плечо, а он смотрел в стену. Там висел выцветший ковёр с оленями. Бабкин ещё. Оксана никогда его не снимала — привыкла.
— Кто тебя так? — спросила она, промокая ссадину.
Григорий молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит.
— Свои, — сказал он наконец. И добавил тише: — Бывшие свои.
Оксана не стала допытываться. В её практике всякое бывало. Мужики из соседней деревни как-то привезли парня с пробитой головой — говорили, с дерева упал. А потом оказалось, жена топором тяпнула. За дело, может. Кто их разберёт.
Она постелила ему на диване в комнате. Принесла старую отцовскую рубаху, штаны. Всё равно лежали без дела.
— Вставай, — сказала она. — Спина затечёт.
Он поднялся тяжело, опираясь на спинку табурета. Пошёл за ней, чуть покачиваясь. У дивана остановился.
— Я это… не вор. Не думай.
— А я и не думаю, — соврала Оксана. — Ложись давай.
Утро вечера мудренее
Она проснулась в шесть. Привычка. Пока чайник закипал, заглянула в комнату.
Григорий спал на боку, поджав колени к груди. Руки во сне вытянул перед собой, ладонями вверх. Как будто всё ещё связанный. Оксана постояла в дверях, потом тихонько прикрыла дверь.
На крыльце курил сосед, дядя Коля. Увидел её, махнул рукой.
— Оксан, ты вчера с кем из лесу шла? Я видел, вроде.
— Ни с кем, — сказала она. — Показалось.
— Ну-ну, — он затушил сигарету о перила. — А то тут разное болтают. Говорят, мужик из города пропал. Из этих, которые лес скупать приезжали.
Оксана пожала плечами. Пошла в дом. Чайник уже свистел.
Григорий сидел на диване. Уже одетый в отцовскую рубаху. Она ему была великовата в плечах, но в груди как раз.
— Ты извини, — сказал он. — Я уйду сегодня. Не хочу проблем.
— Куда ты пойдёшь? — Оксана поставила перед ним чашку. — В лес?
Он не ответил. Взял чашку, обхватил ладонями.
— У меня там… — начал он и замолчал.
Оксана ждала. На кухне тикали ходики. За окном лаяла собака. Обычное утро.
— Я в лесу жил, — сказал он наконец. — Три дня. Собака со мной была. Она… она меня и вытащила. Из ямы. Я ногу подвернул, не мог идти. А она бегала, еду приносила. Птицу какую-то. Мышей. Прости Господи.
Он замолчал. Оксана смотрела, как он сжимает чашку. Костяшки побелели.
— Преданность животных — это не то, что люди понимают, — сказал он тихо. — Все думают, собака — друг. А она… она как часть тебя. Без неё ты не ты.
— Где она сейчас?
— Убежала. Когда меня… когда эти приехали. Я крикнул ей — беги. Она и убежала. Умная.
Он посмотрел на Оксану. Впервые за всё время — прямо.
— Я её найти должен. Понимаешь? Она там одна. В лесу.
Разговор на кухне
Оксана села напротив. Отпила чай. Остыл уже.
— Далеко идти?
— В урочище. Там изба старая, я в ней жил. Лесник бывший, дед Егор. Он умер года два назад. Я там… прятался.
— От кого?
Григорий поставил чашку. Потёр лицо ладонью. Щетина кололась — слышно было, как скребёт.
— Это реальная история из жизни, — сказал он. — Только не расскажешь её первому встречному. Я в городе работал. В фирме одной. Землю скупали под застройку. Ну и… один участок был проблемный. Лес там. Красивый. Я отказался подписывать. Сказал — не буду. А они…
Он замолчал. Посмотрел в окно.
— Встреча с медведем была, — сказал он вдруг. — Когда я первый раз в лес приехал. Один. Дед Егор тогда ещё живой был. Говорит: не ходи на дальнюю поляну, там хозяин. А я пошёл. Ну, молодой, глупый. Стою, значит, а он из кустов. Большой. Я замер. Думал — всё. А он посмотрел на меня. Секунду. Две. И ушёл. Не тронул.
Григорий покачал головой.
— Я потом деду рассказал. Он говорит: это он тебя проверил. Понял, что не охотник. Что ты так, заблудился по жизни.
Оксана слушала. Не перебивала.
— Выживание в лесу — это не про силу, — сказал Григорий. — Это про то, чтобы ничего лишнего не делать. Не бежать, когда страшно. Не спать, когда нельзя. Просто быть. И ждать.
Он замолчал. Ходики тикали. За окном баба Нюра вышла во двор, стала звать кошку.
— Я пойду сегодня, — сказал Григорий. — Днём. Чтобы к темноте успеть.
— С ногой?
— Дойду.
Оксана встала. Сняла с плиты чайник, поставила на стол. Открыла шкафчик, достала сухари в пакете, банку с вареньем.
— Поешь сначала, — сказала она. — Потом пойдёшь.
Григорий посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Спасибо.
— Спасибо потом скажешь. Когда собаку найдёшь.
Днём
Он ушёл в полдень. Хромал сильно, но шёл ровно. Оксана смотрела с крыльца, как он пересекает двор, как открывает калитку. Собака соседская залаяла, но он не обернулся.
Оксана вернулась в дом. Села на диван, где он спал. Подушка ещё хранила запах — пыль, пот, что-то ещё. Лесной.
Она просидела так минут двадцать. Потом встала. Пошла в сарай, достала старые сапоги. Отцовские. Ещё крепкие.
Надела куртку. Взяла фонарь, спички, нож. Сунула в рюкзак хлеб, сыр, бутылку воды.
На крыльце курил дядя Коля.
— Ты куда на ночь глядя?
— В лес, — сказала Оксана. — По ягоды.
— Темнеет скоро.
— Я быстро.
Она пошла по той же дороге, что и утром. Через задний двор, мимо колодца, вниз к оврагу. Тропинка вилась между соснами. Пахло хвоей и сырой землёй.
Она не знала точно, куда идти. Но помнила — он говорил про урочище. А урочище одно на всю округу. Старая изба, сгоревшая баня, колодец с гнилой водой. Место глухое, туда даже грибники не заходят.
Оксана шла быстро. Стемнело рано — осень. Она включила фонарь, но свет был слабый. Ветки хлестали по лицу. Она не останавливалась.
Где-то далеко, за оврагом, залаяла собака. Один раз. Потом ещё. Оксана замерла. Прислушалась.
Лай повторился. Ближе.
Она пошла на звук.
У избы
Изба стояла на краю поляны. Чёрная, вросшая в землю. Окна заколочены досками. Дверь приоткрыта.
Оксана остановилась. Фонарь дрожал в руке.
У крыльца, свернувшись клубком, лежала собака. Среднего роста, рыжая, с белой мордой. Она подняла голову, когда Оксана подошла. Не залаяла. Просто смотрела.
— Ты его? — спросила Оксана.
Собака встала. Медленно. Подошла к ней, обнюхала сапоги. Потом села. Хвостом не вильнула.
Дверь избы скрипнула. Оксана подняла фонарь.
Григорий стоял на пороге. Живой. Руки в карманах. Смотрел не на неё — на собаку.
— Нашлась, — сказал он.
Собака подошла к нему. Ткнулась носом в колено. Он опустил руку, погладил её по голове.
— Я знал, что ты придёшь, — сказал он Оксане. — Не знаю почему. Знал.
Оксана опустила фонарь.
— Домой пойдём? — спросила она.
Григорий посмотрел на избу. На собаку. На лес.
— Пойдём, — сказал он.
Они шли обратно втроём. Собака бежала впереди, иногда останавливалась, ждала. Григорий хромал сильнее, чем днём. Оксана шла рядом, светила фонарём под ноги.
— Ты знаешь, — сказал он вдруг, — я думал, что всё. Что не выберусь. Лежал в яме и думал — всё.
Оксана молчала.
— А потом она пришла. Села на край. Смотрит. И я понял — надо вылезать. Не для себя. Для неё.
Он замолчал. Лес шумел. Где-то крикнула ночная птица.
— Я не знаю, что дальше, — сказал он. — Но я не один. Это главное.
Оксана кивнула. Не стала ничего говорить. Просто шла рядом.
Когда показались огни деревни, собака остановилась. Посмотрела на Григория. Он кивнул ей.
— Идём, — сказал он. — Теперь вместе.
Они вошли во двор. Дядя Коля уже спал. Свет в его окне погас.
Оксана открыла дверь. Впустила их. Собака сразу прошла на кухню, легла у печки. Как будто всегда там была.
Григорий сел на табурет. Посмотрел на Оксану.
— Я не знаю, как тебя благодарить.
— Никак, — сказала она. — Просто живи.
Она поставила чайник. Достала три кружки. Одну — на пол, для собаки.
За окном светало.
Утро после
Оксана проснулась от того, что кто-то скрёбся в дверь. Спросонья не поняла — показалось, что куры. Потом вспомнила: собака.
Найда — так он её назвал, пока шли. Просто Найда. Никакой родословной, никаких документов. Рыжая, с белой мордой, глаза умные. Она сидела под дверью и смотрела на Оксану так, будто спрашивала разрешения.
— Ну куда ты, — пробормотала Оксана, открывая. — Всё равно уже встала.
Собака вышла во двор, потянулась, обошла участок по периметру. Метнулась к сараю, обнюхала углы. Вернулась. Села у крыльца. Ждёт.
Оксана сунула ноги в галоши, вышла следом. Утро серое, сырое. Туман над огородом. Дядя Коля уже копошился у своего забора — что-то подправлял.
— Оксан, — крикнул он через забор. — Ты вчера поздно вернулась?
— Нормально, — отозвалась она. — По ягоды ходила.
— Ага. А мужик этот? Который из лесу?
Оксана замерла. Обернулась.
— Какой мужик?
— Ну, вчера. Я видел, ты с ним шла. И собака с вами. Рыжая.
Оксана выдохнула. Медленно.
— Это брат мой двоюродный. Из города приехал. Погостить.
Дядя Коля хмыкнул. Почесал затылок.
— А чего хромает?
— Ногу подвернул. В лесу.
— Ясно, — сказал сосед. И вернулся к своему забору. Но Оксана видела — не поверил. Дядя Коля тридцать лет в деревне живёт. Его не обманешь.
Разговор на веранде
Григорий вышел на веранду, когда солнце уже поднялось. Прихрамывал, но уже меньше. В отцовской рубахе, босиком. Найда подбежала к нему, ткнулась носом в ладонь.
— Выспался? — спросила Оксана.
— Да. Первый раз за неделю нормально.
Он сел на ступеньку. Оксана протянула ему кружку с чаем. Он взял, кивнул.
— Ты дяде Коле сказала, что я брат твой.
— А что я должна была сказать? Что нашла в лесу связанного мужика?
Григорий усмехнулся. Криво.
— Логично.
Помолчали. Найда легла у его ног, положила морду на лапы.
— Я думал ночью, — сказал Григорий. — Мне нельзя тут оставаться. Я тебя подставлю.
— Подставишь, если тебя найдут, — согласилась Оксана. — А если не найдут — нет.
— Они найдут. Эти… они упорные.
Оксана села рядом. На ступеньку. Ступенька скрипнула.
— Расскажи, — сказала она. — Что там было. В городе.
Григорий долго молчал. Смотрел на туман, который медленно поднимался над огородом. Потом заговорил.
— Я в фирме работал. Землю оценивал. Под застройку. Один участок — лес. Красивый, сосновый. Там люди грибы собирают, ягоды. Я говорю: нельзя. Там краснокнижные растения, там муравейники огромные. А мне: подписывай. Я отказался. Ну и…
Он провёл рукой по шее.
— Сначала угрожали. Потом предложили деньги. Я опять отказался. А потом…
— Что потом?
— Потом была встреча с медведем.
Оксана посмотрела на него.
— В прямом смысле?
— В прямом. Я в лес поехал, проверить кое-что. Один. Иду по тропе, а он — из кустов. Большой. Я замер. Думал — всё. А он посмотрел. Долго. И ушёл. Я потом неделю спать не мог. Думал — знак. Что нельзя отступать.
Он замолчал. Найда подняла голову, лизнула ему руку.
— А потом они приехали. Трое. В масках. Связали, в багажник. Я вырвался. Ночью. В лесу. Бежал, пока не упал в яму. Ногу подвернул. Три дня сидел. Без воды, без еды. Только Найда. Она ко мне пришла на второй день. Принесла птицу. Я не ел. Не мог. Просто держал её за руку. Она грела.
Он посмотрел на собаку.
— Преданность животных — это не то, что в интернете пишут. Это когда ты никто. Никому не нужен. А она сидит рядом. И ты понимаешь — надо жить.
Звонок
Телефон зазвонил в доме. Оксана встала, пошла в комнату. Григорий остался на веранде.
— Алло.
— Оксана Петровна? — Голос незнакомый. Мужской. — Здравствуйте. Это участковый, Смирнов. Из района.
Оксана сжала трубку.
— Слушаю.
— Тут такое дело. Вчера в лесу машину нашли. Брошенную. И следы. Возможно, кто-то пострадал. Вы вчера в лесу были?
— Была. По ягоды ходила.
— Ничего необычного не видели? Может, кого встретили?
Оксана молчала секунду. Две. В трубке шуршало.
— Нет, — сказала она. — Никого.
— А мужика с собакой? Рыжей?
Оксана почувствовала, как вспотели ладони.
— Не видела.
— Понятно, — сказал участковый. — Если что — звоните. Мы ищем одного гражданина. Из города. Пропал неделю назад.
— Хорошо.
Она положила трубку. Постояла. Посмотрела в окно. Григорий сидел на ступеньке, Найда у его ног. Он гладил её по спине. Медленно, задумчиво.
Оксана вышла на веранду.
— Кто звонил? — спросил он, не оборачиваясь.
— Участковый. Ищут тебя.
Григорий кивнул. Как будто ждал.
— Мне надо уходить.
— Куда?
— Не знаю. В город. К знакомым. Там разберусь.
Оксана села рядом. Опять на ступеньку. Скрип.
— У тебя деньги есть?
— Немного. В куртке было. Они не забрали. Не нашли.
— На автобус хватит?
— Хватит.
Она смотрела на его руки. Большие, в ссадинах. Он держал кружку, но не пил. Чай остыл.
— Ты не думай, — сказал он вдруг. — Я не хочу тебя в это втягивать. Просто… я не знаю, куда идти. Ты первая, кто помог. За всё это время.
— Ладно, — сказала Оксана. — Сегодня переночуешь. Завтра утром автобус. В шесть.
Он посмотрел на неё. Долго.
— Спасибо.
— Не говори это. Каждый раз говоришь.
— А что говорить?
— Ничего. Просто ешь давай. Каша стынет.
Вечер
Они ужинали на кухне. Втроём. Оксана, Григорий и Найда. Собака ела из старой миски, которую Оксана нашла в сарае. Миска была щербатая, но Найда не жаловалась.
— Ты её с собой возьмёшь? — спросила Оксана.
Григорий посмотрел на собаку. Та подняла голову, будто поняла.
— Не знаю. В городе нельзя. Квартира съёмная. Хозяйка не разрешает животных.
— Оставишь?
— Не могу. Она меня спасла.
Помолчали. За окном стемнело. Где-то далеко проехала машина. Редко тут машины.
— Слушай, — сказала Оксана. — А если ты здесь останешься?
Григорий поднял глаза.
— Как?
— Ну так. Поживёшь. В деревне. Тут работы нет, конечно. Но у меня огород, скотина. Поможешь. А там видно будет. Никто тебя тут не найдёт. Участковый в районе, а сюда не ездит. Дядя Коля, может, и подозревает, но он нормальный. Не сдаст.
— А если эти приедут?
— Какие эти?
— Те, кто меня… Ну, из фирмы.
Оксана пожала плечами.
— В деревне все друг друга знают. Чужих видно сразу. Если что — спрячем.
Григорий молчал. Смотрел в тарелку. Потом на Найду. Потом на Оксану.
— Ты уверена?
— Нет, — сказала она честно. — Но я одна тут. Скучно.
Он улыбнулся. Впервые за всё время. По-настоящему.
— Ладно, — сказал он. — Остаюсь.
Найда стукнула хвостом по полу. Один раз. Как будто согласилась.
Ночь
Оксана постелила ему в комнате. Сама легла на кухне, на старом диване. Долго не могла уснуть. Слушала, как в комнате Григорий ворочается. Как скрипит диван. Как Найда вздыхает во сне.
Потом всё стихло. Она закрыла глаза. И почти сразу услышала — тихо-тихо, за окном. Шаги. Осторожные, по гравию.
Оксана открыла глаза. Села. Прислушалась.
Шаги стихли у крыльца.
Она встала, взяла фонарь. Подошла к двери. Найда уже стояла рядом, шерсть дыбом. Не лаяла. Смотрела на дверь.
Оксана положила руку на щеколду. Замерла.
За дверью кто-то стоял. Дышал.
Потом шаги удалились. Медленно. К калитке. Скрипнула калитка. И тишина.
Оксана стояла, не двигаясь. Сердце колотилось. Найда смотрела на неё. Ждала.
— Тихо, — прошептала Оксана. — Тихо, девочка.
Она вернулась на диван. Не спала до утра. В голове крутилось: кто это был? Дядя Коля? Или кто-то другой?
Утром она никому не сказала. Но когда Григорий вышел на кухню, она посмотрела на него. И поняла — он тоже не спал.
— Слышала? — спросил он.
— Да.
— Это они.
— Может, нет.
— Они.
Он сел. Потёр лицо.
— Что делать?
Оксана поставила чайник.
— Для начала — позавтракать, — сказала она. — А потом придумаем.
Чайник засвистел. Найда вышла на середину кухни, села. Смотрела на них обоих.
За окном светало. Новый день.
