Утро
На следующий день Вера Павловна проснулась от того, что за окном кто-то настойчиво тарахтел тележкой. Дворник дядя Миша развозил песок к детской площадке. Часы показывали половину седьмого. Чайник ещё с вечера остался на плите, вода в нём выдохлась, и пришлось наливать новую.
Она пила чай, смотрела на черёмуху за окном и думала, что сегодня надо позвонить в больницу. Анализы обещали к среде, но уже четверг. Может, забыли? Может, потеряли?
Телефон зазвонил сам. Номер незнакомый, городской.
— Вера Павловна? Здравствуйте. Это регистратура областной больницы. Ваши результаты готовы. Врач просил приехать сегодня. Желательно не затягивать.
— А что-то не так? — спросила она, и голос предательски сел.
— Приезжайте, на месте разберётесь. Запись на двенадцать.
В трубке щёлкнуло. Вера Павловна поставила чашку. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. Руки чуть дрожали.
Собралась быстро. Накинула плащ, взяла сумку с документами. Возле калитки столкнулась с Раисой Фёдоровной. Та как раз вышла вынести мусор. Увидела соседку, замерла.
— Ой, Вер, а ты куда с утра пораньше?
— В больницу.
— А… ну да. Ну да, — Раиса Фёдоровна понимающе кивнула, но глаза отвела. — Ты это… если что, заходи. Помощь нужна?
— Спасибо, разберусь.
Вера Павловна пошла к автобусной остановке. Спиной чувствовала, как соседка смотрит ей вслед.
Автобус
На остановке ждали ещё трое. Две женщины из соседнего села, тётка с сумками на колесиках. Вера Павловна встала в стороне. Автобус подошёл минут через десять, старый, с дребезжащими стёклами. Она села у окна.
На следующей остановке подсели ещё пассажиры. Две молодые женщины устроились прямо за её спиной. Одну Вера Павловна узнала — кажется, мать ученика из параллельного класса. Или тётя? Неважно.
Они сначала говорили о ценах на бензин, потом о чьей-то свадьбе. А потом одна из них понизила голос, но не настолько, чтобы Вера Павловна не услышала.
— Слышь, а эта, учительница наша… Ну, химичка. Говорят, рожать собралась.
— Да ладно! Ей же сколько?
— А кто её знает. Лет под пятьдесят. Но живот уже во какой. Все видели.
— Может, это не то. Может, опухоль.
— Какая опухоль? Она на учёте в женской консультации. Мне Галька говорила. У неё знакомая там работает.
Вера Павловна смотрела в окно. За стеклом проплывали поля, потом пошли дачи. Она не обернулась. Только крепче сжала ремень сумки.
Автобус остановился у больницы. Она вышла первой.
В коридоре
В областной больнице пахло хлоркой и чем-то сладковатым. В регистратуре сидела женщина с усталым лицом.
— Вера Павловна? Проходите, кабинет двести четырнадцать. Врач вас ждёт.
В коридоре было полно народу. Кто-то стоял, кто-то сидел на скамейках. Вера Павловна присела на свободное место. Рядом мужчина лет пятидесяти, с перевязанной рукой, листал газету.
— Долго ждать? — спросила она скорее у себя.
— Да как сказать, — отозвался мужчина. — Я вот с восьми утра. Пока всех пропустят. Вы к кому?
— К Петрову.
— А, к нему. Тогда сидите. Он любит поговорить.
Помолчали. Мужчина сложил газету, посмотрел на неё.
— Вы из района, что ли?
— Из Заречного.
— Знаю. Деревня у леса.
— Да.
— Хорошие места. Я там раньше работал. Лесником.
Вера Павловна кивнула. Разговаривать не хотелось. Но мужчина, видимо, решил, что молчание — это приглашение.
— Григорий, — представился он. — А вас как?
— Вера.
— Вот, Вера, смотрю на вас и вижу: что-то у вас на душе тяжело. Я не лезу. Просто скажу одну вещь. У меня в жизни всякое было. И знаете, что помогло? Собака.
Она подняла глаза.
— Собака?
— Да. Обычная дворняга. Дружок. Мы с ним в лесу жили, на кордоне. Я тогда после армии никуда не мог устроиться, пошёл лесником. Дом — сторожка, печка, керосинка. И пёс. Вот и всё хозяйство.
Григорий замолчал, посмотрел на перевязанную руку.
— Однажды пошёл я за грибами. Далеко. С собой — корзина, нож, спички. Дружок рядом бежит. И тут — встреча с медведем. Настоящая. Я его не сразу и увидел. Малинник кругом, ягоды. Я наклонился, собираю. Слышу — ветки трещат. Поднимаю голову, а он стоит. Метрах в десяти. Большой, бурый. И смотрит.
Вера Павловна невольно подалась вперёд.
— И что вы?
— А что я? Замер. Грибы рассыпал. Дружок как зарычит. Я думал, всё. Сейчас медведь на него бросится. А он, дурак, в сторону побежал. Медведь за ним. Я стою ни жив ни мёртв. Потом опомнился и ходу. Бегу, не разбираю дороги. Куда — не знаю. Лес кругом, солнце садится. Я заблудился. В общем, это было настоящее выживание в лесу. Двое суток. Без еды, без воды. Только спички и нож.
— А собака?
— Дружок вернулся. Утром. Пришёл, хромает, бок разодран. Но пришёл. И повёл меня. Я за ним. Он дорогу чуял. Вывел к реке, потом к дороге. Вот что такое преданность животных. Не выдумка, а реальная история из жизни. Я потом много лет его кормил с руки. Он у меня умер в четырнадцать лет. До сих пор иногда снится.
Григорий замолчал. Вера Павловна сидела тихо.
— Простите, — сказала она. — Я вам не рассказывала, а вы мне.
— Ничего. Иногда чужому человеку легче рассказать, чем своему. Вы к врачу? Ну и идите. Всё нормально будет.
Кабинет
Петров, немолодой уже врач, долго листал её карту. Потом снял очки, протёр их.
— Вера Павловна, вот что. У вас не беременность, вы это и сами понимали. У вас большая киста яичника. Плюс миома. Поэтому и живот, и вес, и слабость. Надо оперировать. Чем быстрее, тем лучше.
— Насколько срочно?
— В течение месяца. Я направление дам. Вы не тяните.
— А почему так выросло? Я же обследовалась.
— Возраст, гормоны. Бывает. Хорошо, что вообще пришли. Могло быть хуже.
Вера Павловна кивнула. Внутри было пусто и в то же время легко. Не беременность. Не позор. Не сплетня. Просто болезнь. С которой можно что-то сделать.
Она вышла из кабинета. Григорий всё ещё сидел в коридоре.
— Ну что? — спросил он.
— Оперировать будут.
— Ну и слава богу. Значит, поправитесь.
Она улыбнулась впервые за много дней.
Домой
Обратно она ехала в маршрутке. На этот раз никто не шептался. Может, просто не узнали. Может, не было сил.
У своего дома она увидела Раису Фёдоровну. Та стояла у калитки, будто ждала.
— Вер, ты прости, что я вчера… — начала она.
— Что именно?
— Ну, я это… спрашивала. Про больницу. Я не хотела.
Вера Павловна посмотрела на неё. Спокойно, без злобы.
— Раиса, у меня киста. Опухоль. Меня будут оперировать. Вот и всё. Никакого ребёнка нет и быть не может.
Раиса Фёдоровна побледнела.
— Ой… Господи. А я-то…
— Что ты?
— Да я ж… Я же людям сказала. Ну, что ты… Что ты в положении. Я думала, правда. Прости меня, Вер.
Вера Павловна открыла калитку.
— Простить — ладно. Только ты это не мне одной сказала. Ты всему селу сказала. Вот и думай теперь, как быть.
Она вошла во двор. Дверь дома хлопнула. Раиса Фёдоровна осталась стоять на улице. Телефон в её кармане завибрировал. Она достала его, посмотрела на экран. Звонила Галина из магазина. Раиса Фёдоровна сбросила. Потом ещё раз. Потом выключила телефон совсем.
А Вера Павловна сидела на кухне, пила горячий чай и смотрела, как за окном медленно темнеет. Завтра надо было идти в школу. И что-то решать.
Утро после
Вера Павловна проснулась в шесть. Будильник ещё не звонил, а она уже лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной мышь скребётся. Или не мышь. Может, ветка по крыше. Ветер был сильный.
Чайник она поставила на плиту, потом вспомнила, что газ вчера выключила плохо, и пришлось перепроверять. Спички лежали не на месте. Она нашла их в кармане плаща, который так и висел в прихожей с вечера.
Странно, но настроение было почти спокойное. Не радость, нет. Просто стало понятно, что делать. Киста. Операция. Месяц. Всё по полочкам.
Она выпила чай, надела серый костюм, который обычно носила на родительские собрания. Посмотрела в зеркало. Живот выпирал, скрывать его было нечем. Ну и ладно. Пусть смотрят.
В школе
В школьном дворе уже бегали младшие. Кто-то кинул мяч, он попал в забор и отскочил. Вера Павловна шла по дорожке, и ей казалось, что даже дети сегодня поглядывают как-то иначе. Хотя, может, просто кажется.
В учительской стоял запах кофе и мокрой тряпки. Алла Дмитриевна мыла доску в кабинете, а здесь, на столе, остывал чей-то бутерброд. Вера Павловна повесила сумку на спинку стула.
— Вер, ты сегодня какая-то… — начала Алла Дмитриевна, заглянув в дверь.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная.
— Есть причина. Мне операцию назначили. В июне. Придётся пропустить последние дни и экзамены.
Алла Дмитриевна выронила тряпку.
— Господи. Что-то серьёзное?
— Киста. Большая. Плюс миома. Ничего страшного, если вовремя.
— А почему раньше молчала?
— А что говорить, пока не знаешь? Вот теперь знаю.
В учительскую заглянул Игорь Степанович. Увидел Веру Павловну, поздоровался как-то боком, будто хотел пройти мимо.
— Игорь Степанович, — окликнула его Вера Павловна. — У меня к вам дело. Мне нужен больничный. С июня. Вот направление. — Она положила на стол бумагу. — И ещё. Я не беременна. У меня опухоль. Можете передать это тем, кто писал заявления. Если им станет легче.
Директор покраснел до корней волос.
— Вера Павловна, ну зачем вы так… Я же не…
— А как надо? — Она смотрела ему прямо в лицо. — Вы спрашивали при всех. Теперь ответ при всех. Всё, я на урок.
Она вышла. В коридоре стояла молодая учительница английского, Настя. Она делала вид, что смотрит в телефон, но уши у неё горели.
В классе было тихо. Семиклассники сидели смирно, будто кто-то им сказал. Вера Павловна положила журнал на стол.
— Тема сегодня — обмен веществ. Открывайте тетради.
Потом, уже в конце, когда все записывали домашнее, с последней парты поднялась девочка, Лена. Худенькая, с двумя тонкими косичками.
— Вера Павловна, а вы от нас уходите?
— Ухожу. На время. В больницу.
— А вернётесь?
— Вернусь.
Лена села. Кто-то из мальчишек шепнул: «Ну вот, а говорили…» — и получил локтем от соседа.
Магазин
После уроков Вера Павловна зашла в сельский магазин. Надо было купить хлеб и молоко. За прилавком стояла Галина. Она увидела учительницу и сразу стала переставлять банки на полке, хотя те и так стояли ровно.
— Здравствуйте, — сказала Вера Павловна. — Хлеб свежий?
— Свежий. Утренний.
— Дайте один. И молоко.
Галина протянула пакет. Руки у неё чуть дрожали.
В магазин вошла Раиса Фёдоровна. Она с порога начала:
— Галя, дай мне…
И осеклась. Увидела Веру Павловну.
Повисла пауза. Холодильник за спиной Галины гудел громко, как трактор.
— Вера, я это… — Раиса Фёдоровна переступила с ноги на ногу. — Я вчера ночь не спала. Всё думала.
— И что надумала?
— Что я дура. Старая дура. Прости меня, Христа ради.
Вера Павловна взяла хлеб, молоко, отсчитала мелочь.
— Раиса, я тебя прощаю. Только знаешь, что я тебе скажу? Ты не мне одной должна была сказать. Ты всему селу сказала. Теперь вот и объясняй всем.
— Так я уже… — Раиса Фёдоровна всхлипнула. — Я Гальке сказала, что ошиблась. И Людке. И Зинке.
— А они что?
— А они говорят: «Ты сама придумала, ты и отдувайся». Вот так.
Вера Павловна посмотрела на неё. Ни злости, ни жалости.
— Ну, значит, теперь ты знаешь, каково это.
Она вышла из магазина. Дверь звякнула. Раиса Фёдоровна осталась стоять с пустой сумкой.
Сын
Вечером, когда Вера Павловна развешивала во дворе бельё, у калитки остановилась машина. Незнакомая, серая. Дверца открылась, и вышел Саша.
— Мам.
Она выронила прищепку.
— Ты чего приехал? Работа же.
— Работа подождёт. Мне тётя Люда позвонила. Сказала, ты в больницу ездила. И что тут у вас… всякое говорят.
Он прошёл во двор, обнял её. От него пахло бензином и дорогой.
— Почему не сказала?
— А что говорить? Пока ничего не известно было.
— А теперь?
— Теперь известно. Киста. Операция в июне.
Саша молчал. Потом пошёл в дом, вернулся с чайником, налил воды, поставил на плиту. Как будто сто раз это делал. Хотя сто раз не делал. Просто руки помнили.
— Я побуду до воскресенья, — сказал он. — Забор поправлю. И вообще.
— А работа?
— Мам, ну какая работа. Ты болеешь.
Она села на табуретку. В кухне стало тесно. И как-то тепло.
— Саш, а ты не слышал, что тут про меня болтали?
— Слышал. Тётя Люда рассказала. Про живот, про ребёнка. Я сначала психанул. Хотел приехать, разобраться.
— И?
— И передумал. Смысл? Люди всё равно будут говорить. Ты лучше скажи, когда операция. Я приеду.
— В июне.
— Значит, в июне приеду.
На крыльце
Ночью Вера Павловна вышла на крыльцо. Саша уже спал в своей комнате, на старом диване. За забором, у Раисы Фёдоровны, горел свет. Она, наверное, тоже не спала. Сидела у окна и смотрела в темноту.
Вера Павловна постояла, подышала. Воздух был сырой, пахло черёмухой и дымом. Где-то далеко, у леса, кричала ночная птица. Или не птица. Может, просто ветер.
Она вернулась в дом, закрыла дверь на крючок. На кухне остывал чай, который она так и не допила. Телефон показывал десять пропущенных. Она не стала смотреть. Завтра. Всё завтра.
