Ричард думал, что самое трудное — это бессонные ночи и бесконечная стирка пелёнок. Он ошибался. Самое трудное началось, когда девчонки пошли в школу.
В первое же утро, когда он собирал их на занятия, выяснилось, что ни одна из девяти не хочет надевать то, что приготовлено с вечера. Белые гольфы, которые он старательно выстирал и разложил по парам, вдруг стали «колючими». Платье, которое Мэйбл накануне сама выбрала из каталога, теперь «жало в подмышках». А близняшки Дейзи и Поппи, глядя друг на друга, одновременно заревели, потому что каждая решила, что её бант менее красивый, чем у сестры.
Ричард стоял посреди этой катавасии, сжимая в одной руке расчёску, а в другой — недоеденный бутерброд, и чувствовал, как рубашка прилипает к спине.
— Так, стоп, — сказал он, но его голос потонул в девичьем гвалте.
Хлоя, самая бойкая, уже стянула с себя платье и осталась в одной комбинации. Джун сидела на полу и методично расстёгивала до конца все пуговицы на своих новых туфлях. Рози тихо плакала в углу, потому что Мэйбл сказала, что у неё «волосы торчат, как у одуванчика».
Ричард глубоко вздохнул, положил бутерброд на стол и просто сказал:
— Десять минут. У вас есть десять минут, чтобы стать самыми красивыми девочками в школе. Кто не успеет — пойдёт как есть.
Он вышел на крыльцо, прикурил сигарету и уставился на старый клён во дворе. Руки дрожали. Через десять минут из дома выпорхнули девять нарядных, причёсанных и совершенно счастливых девочек. Будто и не было никакой истерики.
В школе на них, конечно, пялились. Ещё бы — высокий белый мужчина ведёт за руку целый выводок темнокожих девчонок, которые к тому же все разного роста, но на одно лицо похожи, как горошины из стручка. Учительница миссис Гарднер долго переводила взгляд с Ричарда на девочек и обратно. Потом спросила, прижав папку к груди:
— Мистер Миллер, вы… вы им кто?
— Отец, — ответил он просто и, наклонившись, по очереди поцеловал каждую в макушку. — Ведите себя хорошо. Я за вами в три.
Городские разговоры
Слухи расползались, как масляное пятно по воде. Уже к концу недели весь городок знал, что «этот чокнутый Миллер» всерьёз намерен растить девятерых приёмных дочерей. Причём чернокожих. Причём один.
В бакалейной лавке миссис Крэнстон, накладывая ему в бумажный кулёк овсяные хлопья, не выдержала:
— Ричард, дорогой, ну ты подумай сам. Как ты их на ноги поставишь? Это ж девять девок. Им нужна женская рука. Материнское воспитание. А ты мужик. Что ты понимаешь в девчачьих делах?
— Разберусь, — буркнул Ричард, отсчитывая мелочь.
— Разберётся он… — фыркнула миссис Крэнстон. — Девять невест — это ж какой капитал нужен. На одни платья к выпускному разоришься.
Ричард ничего не ответил. Взял кулёк и вышел.
А вечером к нему заявился пастор Моррис. Сел на крыльцо, сложил руки на животе и издалека начал:
— Сын мой, я понимаю твоё горе. Потеря жены — страшное испытание. Но, может, ты действуешь импульсивно? Есть хорошие семьи, которые с радостью возьмут одну или двух девочек. А ты мог бы оставить себе, скажем, троих. И это уже был бы подвиг.
Джун, которая в этот момент тайком подслушивала из-за двери, громко всхлипнула. Ричард обернулся на звук и увидел, как в щёлке мелькнула её косичка.
— Пастор, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Они сестры. Они выжили вместе. Если я их разделю, я убью в них что-то важное. Я не могу.
Пастор вздохнул, похлопал его по плечу и ушёл, бормоча что-то насчёт «путей Господних неисповедимых».
А Ричард открыл дверь и обнаружил за ней всех девятерых. Они стояли босиком, в одинаковых ночных сорочках, и смотрели на него так, будто он решал — жить им или не жить.
— Вы чего не спите? — он попытался говорить строго, но голос дрогнул.
— Ты нас правда не отдашь? — спросила Хлоя, выступив вперёд.
— Правда, — сказал он и присел на корточки, чтобы быть с ними одного роста. — Я вас никому не отдам. Никогда.
Рози, самая тихая, вдруг сорвалась с места и повисла у него на шее. За ней побежали остальные. Через минуту Ричард лежал на полу в коридоре, а девять его дочерей обнимали его, плакали и смеялись одновременно. Соседка миссис Ковальски, которая как раз выносила мусор, услышала этот шум и перекрестилась — то ли от испуга, то ли от умиления.
Быт, который не описать словами
Жизнь с девятью детьми — это как пытаться наполнить водой решето. Ты делаешь и делаешь, а результат всё равно утекает сквозь пальцы.
Первое, что Ричард понял о девочках: они едят. Не просто едят, а сметают всё, что видят. Кастрюля овсянки, на которую он рассчитывал дня на три, улетала за одно утро. Причём Мэйбл добавляла туда банку варенья, Джун требовала сахар, а Поппи и Дейзи на спор выясняли, кто съест больше. Завтрак превращался в соревнование.
Он научился покупать муку мешками, а молоко — вёдрами. По воскресеньям пёк пироги сразу на трёх противнях. Соседские мальчишки, которые поначалу дразнили девчонок, потом стали крутиться вокруг их дома как раз по воскресеньям — чуяли запах яблочного пирога за два квартала.
Второе открытие: девочки болеют. Одна чихнула — через три дня температура у девяти. Ричард метался по дому с градусником, тазиками для компрессов и микстурой от кашля. Доктор Флетчер, пожилой и ворчливый, на пятый визит за месяц сказал:
— Миллер, я тебе скидку сделаю. По семейному тарифу. Иначе ты у меня всё жалованье оставишь.
И засмеялся, хлопнув его по спине.
Третье, самое трудное: одежда. Девочки росли как на дрожжах. То, что было впору в сентябре, к Рождеству трещало по швам. Ричард выучился шить. Сначала криво, потом всё лучше. Соседки, которые раньше судачили о нём, теперь приносили старые платья своих дочерей. «На перелицовку», — говорили и быстро уходили, чтобы он не успел отказаться. Он перешивал, укорачивал, надставлял кружева. Однажды миссис Крэнстон увидела, как лихо он орудует иголкой, и охнула:
— Господи, Ричард, да ты портниха, а не мужик.
— Я отец, — ответил он, не поднимая головы. — А отцу стыдно не уметь — стыдно не делать.
Деньги, которых вечно не хватало
Фабрика, где работал Ричард, давала стабильный, но скромный доход. Чтобы сводить концы с концами, он брался за любую работу. Красил заборы, чистил водостоки, колол дрова, грузил мешки на станции. В гараже у него скопилась целая коллекция инструментов — починённых, подаренных, найденных на свалке. Он говорил, что нет такой поломки, которую нельзя исправить руками и головой.
Девочки это впитывали с молоком матери. Вернее, с овсянкой. Уже в семь лет Мэйбл знала, как пришить пуговицу. Хлоя умела замешивать тесто. Джун мыла посуду, стоя на табуретке. А Рози однажды серьёзно сказала:
— Пап, ты научи меня чинить кран. А то капает.
И он научил.
Денег на игрушки не было, но Ричард умел выкручиваться. На день рождения, когда девочкам исполнилось по пять лет, он выстругал им деревянных кукол. Грубоватых, неказистых — но с подвижными руками и ногами. Разрисовал им лица, приклеил волосы из старых ниток. Девять кукол — и ни одна не похожа на другую. Потому что, как сказал Ричард, вы все разные, хоть и из одного одеяла.
Восемь дочерей тут же устроили кукольный бал. А Поппи, девятая, взяла свою куклу и пошла к ручью за домом. Когда Ричард спохватился и побежал за ней, он увидел, что она сидит на берегу и опускает куклу в воду.
— Ты что делаешь? — спросил он, запыхавшись.
— Она сказала, что хочет купаться, — ответила Поппи, не оборачиваясь. — А желания надо уважать.
Ричард сел рядом на траву, обхватил колени руками и долго смотрел, как деревянная кукла плывёт по течению, раскинув нитяные руки, а Поппи машет ей вслед. Может, в этом и была вся мудрость, которую ему предстояло понять.
Ночь, когда всё пошло не так
Зимой восемьдесят второго случилось то, чего Ричард боялся больше всего. В городе началась эпидемия скарлатины. Доктор Флетчер ходил по домам мрачнее тучи, разносил лекарства и качал головой.
— Береги девчонок, Миллер. Слабенькие они у тебя. Питание скудное, дом холодный. Если зараза попадёт — не справятся.
Ричард слушал и холодел. Он топил печь день и ночь, поил всех липовым чаем, заставлял есть чеснок, от которого девчонки воротили носы. Но всё равно — первой слегла Джун. Потом Хлоя. Потом Мэйбл и сразу обе близняшки. Через неделю температура поднялась у всех девяти.
Он не спал. Вообще. Иногда проваливался в какое-то полузабытьё, сидя на стуле между кроватями, но тут же вскакивал от кашля или плача. Менял мокрые простыни, поил с ложечки, держал за руки. Девять градусников. Девять микстур по расписанию. Девять пар лихорадочно блестящих глаз.
На восьмой день кончились деньги на лекарства. Ричард продал отцовские часы — единственное, что у него осталось из прошлой жизни. Серебряный «Лонжин», который отец пронёс через войну. Ему дали за него гроши. Но хватило на пенициллин и ещё осталось на курицу для бульона.
Доктор Флетчер приходил каждый вечер. Слушал лёгкие, качал головой, выписывал рецепты. А однажды, уходя, остановился на пороге и сказал:
— Знаешь, Ричард… если бы не ты, они бы не выкарабкались. Без обид, но ни одна больница не дала бы им столько тепла, сколько дал ты. Ты их любовью вытягиваешь.
И ушёл. А Ричард вернулся в комнату, сел на пол между кроватями и заплакал. Первый раз за всё время. Беззвучно, чтобы не разбудить. Слёзы текли по небритым щекам, капали на рубашку. Потому что он тоже устал. Потому что было страшно. Потому что иногда ему казалось, что он не справится.
Джун, которая лежала ближе всех, вдруг открыла глаза. Протянула горячую ладошку и дотронулась до его щеки.
— Папа, ты плачешь?
— Нет, солнышко. Это просто… что-то в глаз попало.
— Ты нас любишь?
— Больше жизни.
— Тогда мы поправимся, — прошептала она и закрыла глаза. — Ты же сказал, что никому не отдашь.
Через две недели все девять девочек были на ногах. Исхудавшие, бледные, но живые. Ричард выдохнул, и впервые за месяц проспал двенадцать часов подряд. Девчонки ходили на цыпочках и шикали друг на друга: «Папа спит! Не разбудите!»
Бунт, который назревал исподволь
К десяти годам Хлоя стала задавать вопросы. Нет, не про то, откуда берутся дети, — с этим Ричард кое-как справился, купив в аптеке брошюру и подсунув её девочкам с пометкой «прочитайте и спросите, что непонятно». Вопросы были другие.
— Пап, а почему мы чёрные, а ты белый? — спросила она однажды за ужином.
За столом повисла пауза. Вилки замерли. Восемь пар глаз уставились на Ричарда.
Он отложил ложку, вытер губы салфеткой и сказал, тщательно подбирая слова:
— Потому что так распорядился Бог. Он нашёл вас на ступенях церкви и сказал: «Эти девочки — особенные. Им нужен отец, который будет любить их не за цвет кожи, а за то, какие они внутри». И он выбрал меня.
— А наша мама? Она была чёрная?
— Я не знаю, — честно ответил Ричард. — Я никогда её не видел. Но она подарила вам жизнь. И она, наверное, была очень красивая. Потому что вы у меня красавицы.
— Мы на неё похожи?
— Думаю, да. Особенно ты, Хлоя. У тебя её улыбка.
Хлоя улыбнулась. Ей понравилась эта мысль — что где-то там, в неведомом прошлом, была женщина, которая подарила им улыбку. А Ричард сохранил её.
Но вопросы становились сложнее. В школе белые дети дразнились. Обзывались. Однажды Джун пришла с расцарапанной щекой и с порога заявила, что больше не пойдёт на уроки.
— Меня назвали «приютским отребьем», — сказала она, не глядя на отца.
Ричард молча взял аптечку, обработал царапину, заклеил пластырем. Потом налил им всем по кружке горячего шоколада и сел напротив.
— Слушайте меня, — сказал он. — Вы не отребье. Вы — Миллеры. И это значит гораздо больше, чем то, что говорят глупые люди. Миллеры не сдаются, не жалуются и не плачут из-за дураков. Поняли?
— Поняли, — хором ответили восемь голосов. Девятый, Рози, молча кивнула.
— Но если кто-то вас тронет, — добавил он, — я пойду и разберусь. Потому что я ваш отец, и моя работа — вас защищать.
На следующий день он действительно пошёл в школу. О чём он говорил с директором — никто не знает. Но дразниться перестали. И за спиной у Ричарда Миллера теперь шептались не только с насмешкой, но и с опаской. Его стали уважать. По-настоящему.
Первая любовь и первый разговор по душам
Когда девочкам исполнилось по тринадцать, в дом пришла новая беда — мальчики. Те самые соседские мальчишки, что когда-то бегали на запах пирогов, теперь являлись под предлогом «помочь по хозяйству» и мялись у калитки с букетиками полевых цветов.
Первой жертвой любви пала Мэйбл. Однажды вечером она вернулась с прогулки на десять минут позже обычного. И с таким лицом, что Ричард сразу всё понял.
— Мэйбл, сядь, — сказал он, и его голос прозвучал так серьёзно, что остальные восемь мгновенно исчезли из гостиной, будто их ветром сдуло.
— Пап, это просто Бобби. Он хороший. Мы просто гуляли в парке.
— Бобби… — Ричард потёр переносицу. — И что, этот Бобби знает, что у тебя есть отец, который умеет чинить всё подряд? В том числе кости.
— Пап!
— Шучу, — он вздохнул. — Просто… Мэйбл, ты у меня первая. Я не знаю, как это делается. Я вообще никогда не думал, что придётся говорить с дочерью о мальчиках. Думал, успею подготовиться. А ты вон как быстро выросла.
Она подошла и села рядом на диван.
— Пап, ну что ты переживаешь. Я же не замуж собралась. Мы просто друзья.
— Друзья — это хорошо. Но если этот друг тебя обидит — ты мне скажешь. И я с ним поговорю. По-мужски.
— Обязательно скажу, — Мэйбл улыбнулась и чмокнула его в щёку. — Только, пап… пожалуйста, не надо с ним «по-мужски». Я не хочу, чтобы Бобби боялся приходить к нам.
— Ладно, — буркнул Ричард, но себе под нос добавил: — Пусть только попробует не прийти.
Через неделю Бобби пришёл. И принёс не только цветы для Мэйбл, но и коробку конфет для «мистера Миллера». Ричард посмотрел на эту коробку, потом на испуганного паренька, который мялся в дверях, и неожиданно для себя улыбнулся.
— Ладно, проходи. Только туфли вытри. И руки помой. Будете чай пить.
Бобби выдохнул. Мэйбл за спиной у отца показала ему большой палец. А вечером, когда Ричард проверял домашнее задание у остальных дочерей, Поппи вдруг сказала:
— Пап, а ты у нас, оказывается, добрый. А прикидываешься строгим.
— Не дождётесь, — ответил он, не поднимая головы от тетрадки. — Я строгий. Очень строгий. Просто конфеты люблю.
Выпускной, который стал общим праздником
То, о чём Ричард Миллер даже мечтать не смел в 1979 году, случилось жарким июньским днём. Девять его девочек окончили школу. Не одна, не две — все девять. В полном составе. Сияющие, в белых платьях, которые Ричард шил по ночам в течение двух месяцев.
Когда они выстроились для общей фотографии на школьном крыльце, фотограф долго не мог их всех уместить в кадр. Пришлось отходить почти к самой дороге.
— Господи, — сказала миссис Крэнстон, утирая платочком глаза, — глядите, они все разные, а повадка одна. Миллеровская.
И правда. Несмотря на разный рост, разный оттенок кожи и разный характер, что-то общее было в каждой. В том, как они держали спину. Как улыбались. Как смотрели в объектив — прямо, не отводя взгляда.
На банкете в школьном спортзале Ричард стоял у стены и смотрел, как его дочери кружатся в танце. К ним то и дело подходили одноклассники, учителя, родители других учеников. Все хотели пожать руку человеку, который сделал невозможное.
Но Ричард не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя просто отцом, который вырастил своих детей. Вот и всё.
Директор школы, мистер Харрисон, поднял бокал с пуншем и сказал речь. Долгую, цветистую — про силу духа, про преодоление, про пример для всего города. Ричард слушал, но почти не слышал. Он смотрел на дочерей и думал: «Энн, ты бы видела. Ты бы знала, куда пошла твоя любовь. Она пошла сюда».
После банкета, когда они вернулись домой, Хлоя сняла туфли и, массируя уставшие ступни, сказала:
— Пап, а куда мы дальше? В смысле, по жизни.
— Как куда? — Ричард удивился. — Куда захотите. Вы у меня умные. Я вас всему научил.
— А что, если мы захотим в колледж?
— Значит, пойдёте в колледж, — он пожал плечами. — Я договорюсь с мистером Харрисоном о рассрочке. Поработаю ещё пару смен. Ничего, не впервой.
— Пап… — Джун подошла и обняла его. — Ты уже столько работал. Может, хватит?
— Работа для мужчины — не наказание, — ответил он, погладив её по голове. — Работа для мужчины — способ показать, что он любит.
Ожидание, которое всегда рядом
Девять колледжей, девять специальностей, девять стипендий. Дом опустел как-то сразу и неожиданно. Ещё вчера здесь было шумно, тесно, вечно кто-то проливал молоко или искал второй носок. А теперь — тишина.
Ричард сидел за кухонным столом, вертел в пальцах кружку с остывшим кофе и слушал эту тишину. Она была густая, почти осязаемая. Как кисель. Только несладкий.
За сорок шесть лет он ни разу не пожалел о своём решении. Ни разу. Даже когда было трудно, когда кончались деньги, когда девчонки болели или ссорились. Жалость — это для тех, кто не уверен. А Ричард Миллер был уверен всегда. С того самого момента, как увидел девять пар глаз в полутьме приютской комнаты.
На холодильнике, придавленные магнитами, висели открытки от дочерей. Из Бостона, из Нью-Йорка, из Чикаго. Рози стала медсестрой — потому что помнила, как папа ночами не спал у их кроваток. Мэйбл — учительницей, как миссис Гарднер, которая когда-то поверила в странных девчонок Миллеров. Хлоя — архитектором. Поппи и Дейзи открыли свою пекарню. И все они звонили. Каждую неделю. По очереди. Чтобы папа не скучал.
Иногда он брал трубку и просто слушал их голоса. И в голове у него что-то переключалось, и он снова был молодым мужчиной, который ведёт за руку девять маленьких девочек в их первый школьный день.
Однажды вечером, когда осень уже тронула позолотой старый клён, Ричард сидел на крыльце и смотрел на дорогу. Соседка, миссис Ковальски, копошилась у себя в палисаднике.
— Чего сидишь, Миллер? Ждёшь кого?
— Да нет, — ответил он. — Просто сижу.
Но это была неправда. Он ждал. Всегда ждал. Телефонного звонка, письма, шагов у калитки. Потому что пока ты ждёшь — ты нужен. А пока ты нужен — ты живёшь.
Энн когда-то сказала: «Не позволяй любви умереть». И он не позволил. Он отдал её девяти девочкам, которые выросли и понесли эту любовь дальше. В мир, который когда-то смеялся над их отцом. А теперь замолчал. Потому что смеяться стало не над чем. Да и некому.
Ричард Миллер поднялся с крыльца, потянулся, поправил сбившийся коврик у двери и вошёл в дом. Там, в прихожей, висели девять пальто — старых, из которых девочки давно выросли, но которые он не мог заставить себя убрать. Слишком много воспоминаний было в каждой прорехе, в каждой пришитой пуговице.
Он снял одно пальто, прижал к лицу и вдохнул запах. Так пахнет детство. Так пахнет жизнь, которая удалась. Несмотря ни на что.
