Наталья дёрнулась ко мне, но я отступила на шаг. Каблуки у неё были высокие, и на больничном полу она чуть не поскользнулась. Схватилась за стену. Так и стояла — одна рука на стене, вторая прижата к груди, как будто я у неё кошелёк выхватила.
— Это не твоё, — сказала она сдавленно.
— Чек?
— Карта. То есть… это служебная.
— Служебная чья? — спросила я, хотя уже всё поняла.
Она облизала губы. Глаза забегали по коридору, будто искали кого-то, кто мог бы её спасти. Но в хирургическом крыле в пять утра было пусто. Только охранник внизу да медсестра, которая шуршала пакетами у поста.
— Это сложно объяснить, — пробормотала Наталья.
— Попробуй.
— Я не обязана перед тобой отчитываться.
Я посмотрела на неё. Просто посмотрела. Без крика, без истерики. И, видимо, этот взгляд был хуже крика, потому что она снова начала всхлипывать.
— Лен, я не хотела. Само как-то…
— Что само? Корпоративная карта фонда моей семьи сама к тебе в кошелёк заползла?
Она опустила глаза.
— Игорь дал.
— Муж дал тебе карту фонда, чтобы ты расплачивалась за его операцию?
— Он говорил, что так удобнее.
— Удобнее, чем платить своими?
Она молчала.
Я развернулась и пошла к лифту. Наталья что-то крикнула сзади, но я не обернулась. В ушах шумело. В сумке лежал сложенный чек. В телефоне уже были открыты контакты. Я нажала «вызов».
Адвокат ответил после третьего гудка. Сонный, но сразу собрался, когда услышал мой голос.
— Это не разговор для телефона, — сказал он. — Но кратко: я могу сейчас?
— Да.
— Оплата прошла с корпоративной карты фонда Коваленко. Сумма — сорок тысяч долларов. Плательщик — Наталья Мерченко. Она не является сотрудником фонда.
Пауза.
— Вы уверены?
— У меня в руке чек.
— Уезжайте из города. Сейчас же.
— Уже собираюсь.
— Кто-то видел, что вы забрали чек?
— Она. И сотрудница больницы.
— Хорошо. Пусть видят. Это ничего не меняет. Уезжайте, я подготовлю всё к утру. И никому не сообщайте, где вы. Включая мужа.
— Он в операционной.
— Тем лучше.
Я вышла из больницы через служебный выход. Утро было серым, холодным. Пахло сырым асфальтом. Я села в машину, положила сумку на пассажирское сиденье, заблокировала двери. И только тогда выдохнула.
Домой я не поехала. Туда, где всё было пропитано Игорем, — не могла. Вместо этого сняла номер в отеле на окраине, на другом конце города. Назвалась девичьей фамилией. Оплатила наличными. Окна выходили во внутренний двор, в номере пахло дешёвым кондиционером и чужими вещами.
Я зашторила окно, села на кровать и включила ноутбук.
Руки тряслись. Но не от страха. От злости, которая наконец нашла, куда течь.
Фонд Коваленко. Создан моим дедом. После его смерти — мама, потом я вошла в попечительский совет. Игорь, как муж, получил ограниченный доступ к одному из операционных счетов. Якобы для «семейных нужд». Я тогда не стала спорить: у нас был общий бюджет, общий дом, общая жизнь.
Теперь я листала выписки.
Сорок тысяч за операцию.
Четыре тысячи в бутике в прошлом месяце.
Шесть восемьсот в ювелирном.
Оплата авиабилетов бизнес-класса — два человека, Лондон.
Я помнила эту «конференцию». Он говорил, что летит один. Что в Лондоне его ждут переговоры. Что это очень важно для клиники. Я даже помогала ему собирать чемодан. Гладила рубашки. Купила ему новый галстук.
А в это время на пассажирском кресле, судя по всему, сидела Наталья Мерченко, хирург, которую он сам же и устроил в клинику три года назад.
Я сохранила все выписки. Перекинула на флешку. Спрятала в подкладку сумки. Потом удалила историю в браузере.
Потом долго сидела под душем. Без слёз. Просто смотрела, как вода стекает в слив.
Утром позвонил адвокат.
— Я подал предварительный запрос в банк. Заблокировать карту пока нельзя, но я готовлю документы для совета фонда. Это хищение. И злоупотребление доверием.
— А больница?
— Больнице всё равно, кто платил. Но сам факт — это след. Если Игорь попытается отмыть это решение задним числом, он подставится ещё больше.
— Он ещё в реанимации.
— Когда выйдет, будет очень зол.
Я усмехнулась.
— Мне не привыкать.
Он помолчал.
— Елена, я обязан спросить. Вы готовы к тому, что это дойдёт до совета директоров? До вашей матери?
Мама. Вот о ком я не подумала. Вернее, не успела.
— Нет, — честно ответила я. — Но если я остановлюсь сейчас, он решит, что снова победил.
— Тогда действуем.
Через два часа я уже сидела в поезде. На коленях — сумка с флешкой и чеком. В телефоне — четыре пропущенных от неизвестного номера и одно сообщение от Натальи: «Ты не имела права забирать чек».
Я не ответила.
Но запомнила.
Через несколько дней мне пришло уведомление: в больнице, где лежал Игорь, зафиксирован звонок от Натальи Мерченко в отдел кадров клиники, которой владела моя семья. Она интересовалась, когда «будет готово распоряжение о назначении на должность заведующей отделением».
Это уже был не роман. Это был захват.
И тогда я решила: пусть попробует объяснить, откуда у неё карта фонда. Пусть объяснит, почему оплачивала любовника деньгами моей семьи. Пусть попробует доказать, что не знала, откуда он их брал.
Вряд ли у неё получится.
А Игорь пусть очнётся. Посмотрим, что он скажет, когда узнает, что я не оплатила счёт. Что оплатила — она. Что я уехала. И что теперь всеми его расходами займётся не жена, а внутренний аудит.
Кстати, о моём отъезде. Соседка потом рассказала, что на следующий день к нашему дому подъехала машина Натальи. Она сидела в ней около сорока минут, не выходя. Потом уехала.
Наверное, ждала, что я вернусь. Или искала способ попасть внутрь.
А дом уже был под сигнализацией. И все замки я сменила ещё в первые сутки.
Так что, как говорится, не в ту дверь.
Продолжение будет. Я как раз подбираю момент, когда Игорь очнулся. Там есть один разговор, который, пожалуй, даже меня не оставил равнодушной.
Как он очнулся
Мне не спалось. Я лежала в номере и смотрела, как под дверь пробивается полоска света из коридора. Вентиляция гудела, холодильник щёлкал, где-то за стеной разговаривали приглушённо. В такие минуты начинаешь слышать всё: как вода капает в душе, как лифт ездит вверх-вниз. И как внутри тебя что-то тихо, но настойчиво меняется.
Телефон лежал экраном вниз. Я специально не переворачивала. Знала, что там десятки сообщений, пропущенных, голосовых. Игорю стало хуже, лучше, он очнулся, он спрашивал, он требовал, он опять в отключке — всё это приходило волнами. Я отключила уведомления ещё в поезде.
Но адвокату звонила сама. Каждое утро, ровно в девять.
— Как дела?
— Работаем. Банк запросил оригинал чека.
— Я его привезу.
— Пока не надо. Пока достаточно скан-копии. Вы где?
— В другом городе.
— Хорошо. Игорь звонил моему офису. Вернее, не сам. Какая-то женщина. Представилась его помощницей.
Я хмыкнула.
— Наталья.
— Не знаю. Голос молодой. Требовала, чтобы я сообщил ваше местонахождение. Я вежливо послал.
— В смысле, вежливо?
— Сказал, что не имею права разглашать информацию о клиенте. Она начала орать. Я положил трубку.
— И что дальше?
— Дальше было заявление в полицию. Со стороны Игоря. Якобы вы похитили финансовый документ и скрылись с ним.
Я аж села на кровати.
— Чего?
— Ага. И ещё угроза физической расправы, которую вы будто бы озвучили в больнице. Смешно, но зафиксировано.
— Я ей сказала только «оплатишь ты». Это угроза?
— Для них — да. Готовьтесь, Елена. Будет грязно.
Я встала, подошла к окну. Во дворе курил охранник, терротически стряхивал пепел в жестяную банку. Обычный мужик. Ему, наверное, и дела нет до чужих драм. А мне его спокойствие вдруг показалось почти оскорбительным.
— Я не собираюсь прятаться вечно, — сказала я.
— Пока прячьтесь. Пока мы не соберём выписки в единую картину. Пусть думают, что вы испугались. Пусть считают, что вы сломались. Это развяжет им руки. А когда человек расслабляется, он ошибается.
— Игорь не расслабляется. Он контролирует всё.
— Он в больнице, под капельницами. Это его главная боль. Он сейчас зол и беспомощен. Это плохое сочетание.
— Для кого?
— Для всех. Но в первую очередь для него самого.
Мы договорились созвониться вечером. Я приняла душ, оделась, вышла в город. Купила воду, йогурт, какие-то таблетки от головы. Шла и ловила себя на мысли, что всё время оглядываюсь. Не от страха — от привычки. Я слишком долго жила с человеком, который знал, где я, с кем я, что я ем. Даже в мелочах. Он любил повторять: «Ты — моё самое важное». И я верила. Пока не увидела, как он закрывает собой любовницу.
Через два дня позвонил врач. Не мне. Вообще-то он искал «родственников пациента Коваленко». Но номер у него был мой.
— Елена Александровна? Это доктор Самойлов. Оперирующий хирург вашего мужа.
— Я слушаю.
— Игорь Игоревич пришёл в себя. Состояние стабильно тяжёлое. Но он настойчиво требует встречи с вами. Говорит, что это жизненно важно.
— Насколько это срочно?
— Врачи не считают, что это критично для его соматического состояния. Но психологически… Вы понимаете.
— Не очень.
Он кашлянул.
— Он кричит на медсестёр. Отказывается от процедур. Утверждает, что вы должны быть рядом. Мы не можем его успокоить.
Я смотрела на этикетку йогурта. Состав, калорийность, срок годности. Всё такое обыденное. А в трубке — голос человека, который оперировал моего мужа после ножевого. И теперь просит меня приехать.
— Он в сознании? — уточнила я.
— Да. Полностью. Мы даже удивлены, насколько быстро.
— Тогда передайте ему: я рядом не буду. Пусть не ждёт.
— Елена Александровна, но он…
— Передайте.
Я сбросила. Пальцы дрожали. Но я сделала это. Первый раз в жизни я сказала «нет» не в переписке, не в голове, а вслух, в трубку. И от этого не провалилась.
Вечером позвонил адвокат.
— Угадайте, кто только что вышел на связь со мной?
— Наталья?
— Нет. Сам Коваленко. С больничного телефона. Говорил спокойно. Почти ласково. Спросил, как у вас дела, где вы, что с вами. Я сказал: не уполномочен. Тогда он попросил передать кое-что.
Я напряглась.
— Что?
— Слово в слово: «Скажи ей, что я всё верну. Все сорок тысяч. И пусть приедет. Я расскажу ей, как всё было на самом деле. Пусть только не рубит сплеча».
Я молчала.
— Елена, я не советую вам вестись. Это классика. Он попытается вернуть вас мягко, а когда вы откажетесь, перейдёт к давлению. Мы оба это понимаем.
— Я не поеду.
— Вот и не надо.
— Но он знает, что я живу в каком-то городе. У него есть люди. Он найдёт.
— Пусть ищет. Пока вы не в официальном розыске и не под подпиской. А если он начнёт подключать связи — мы подключим прессу. Фонд, больница, молодая сотрудница — это очень грязная история. Ему не выгодно.
— А если он пойдёт ва-банк?
— Тогда мы будем готовы.
Я положила трубку. На подоконнике стоял стакан с водой. Я выпила его залпом, хотя вода была тёплая, невкусная.
Потом открыла ноутбук. Зашла в почту фонда. Мой доступ ещё был активен. Я знала, что через день-два его заблокируют — Игорь или юристы, неважно. Поэтому успела скачать всё, что ещё могло пригодиться: устав, регламент расходования средств, список доверенных лиц, последние протоколы.
И в одном из протоколов я наткнулась на любопытную строчку. На заседании попечительского совета, которое прошло за неделю до «ножевого ранения», было одобрено открытие нового направления — «стационар одного дня». Куратором значился Игорь. Ответственным за кадровое наполнение — Наталья Мерченко.
Я перечитала трижды.
Она даже не была формально трудоустроена в фонде. Но уже значилась ответственной.
Всё это было подписано. Подпись председателя совета. Подпись моего мужа.
Моей подписи не было.
Это было прямое нарушение. И, кажется, это было только начало.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в тишине, прижимая ладони к лицу.
А потом написала адвокату: «Я нашла протокол. Нужно срочно созвониться. Это серьёзнее, чем мы думали».
Он ответил через минуту: «Жду в зуме. Подготовьте документы».
Я открыла приложение.
В ту ночь я почти не спала. А утром узнала, что Игорь выписался из больницы. Вернее, ушёл. Сам. Под расписку.
И поехал не домой.
Поехал к ней.
