Что произошло в ЗАГСе
Я поехала под предлогом, что забыла в салоне красоты свою косметичку. Роман даже не спросил ничего, только кивнул и сказал, чтобы я не задерживалась, потому что через три часа вылет.
Женщина в ЗАГСе оказалась немолодая, с усталыми глазами и тонким обручальным кольцом, которое она то и дело крутила на пальце. Она провела меня в какой-то подсобный кабинет, где пахло хлоркой и старыми бумагами, прикрыла дверь и сказала:
— Я не имею права вам это рассказывать. Меня уволят. Но я не могу молчать.
Оказалось, что Роман уже был женат. Два раза. Первая жена погибла — несчастный случай в горах, они отдыхали в Приэльбрусье, женщина сорвалась в расщелину. Вторая — утонула. Несчастный случай на реке, течение, не справилась. Оба случая закрыты, доказательств нет, но что-то в этих двух историях царапало меня изнутри, как заноза под кожей.
— Обе свадьбы были в сентябре, — сказала женщина. — И обе жены погибли в течение трёх месяцев после.
Я сидела на каком-то старом стуле и не могла понять, дышу я или нет.
— Может, совпадение, — выдавила я.
Она посмотрела на меня так, что слов уже не нужно было.
Я не помню, как доехала обратно. Помню только, что руки на руле были чужие, и на каждом светофоре я смотрела на свои пальцы и думала — они же ещё вчера были нормальные. А теперь белые, сжатые, как будто я держусь за край крыши.
Дорога в лес
Роман встретил меня у двери с двумя чашками кофе. Улыбка обычная, тёплая. Он спросил, нашла ли косметичку. Я сказала, что нет.
— Ну и ладно, купим новую, — он пожал плечами и поцеловал в лоб.
Я улыбнулась. Кажется, нормально улыбнулась.
В самолёте он уснул почти сразу, положив голову мне на плечо. Я сидела и смотрела на его профиль, на длинные ресницы, на родинку под ухом, и думала: а что если всё это бред? Что если какая-то женщина в ЗАГСе с неправильно настроенной тревожностью решила разрушить чужую семью? Люди ведь бывают разные. Кто-то рожает детей в такси, кто-то стреляет в школах, а кто-то звонит молодожёнам и рассказывает страшные сказки.
Мы летели в Карелию. Роман выбрал место сам — не отель на берегу моря, а дом где-то в лесу, у озера. Сказал, что хочет тишины, хочу, мол, чтобы мы слышали друг друга, а не музыку из ресторана. Я тогда подумала, что это романтично. Теперь думала иначе.
Аэропорт, потом машина напрокат, потом грунтовая дорога, которая становилась всё уже. Сосны по обе стороны — плотные, тёмные, как стены. Мобильная связь пропала километров через двадцать. Я посмотрела на экран — нет сети. И вдруг поняла, что не знаю, где мы. Просто не знаю, куда он меня везёт.
— Далеко ещё? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.
— Минут двадцать, — он улыбнулся. — Ты устала?
— Немного.
— Потерпи. Там красиво, увидишь.
Он был прав. Дом стоял на берегу озера, деревянный, с большой террасой. Вода чёрная, спокойная. Ни одного огонька вокруг, ни одной крыши. Только лес, вода и тишина, от которой звенело в ушах.
Роман выгрузил сумки, открыл дверь, показал мне, где что. Кухня, спальня, дрова у печки. На стене — старая карта местности, потёртая на сгибах. Я подошла, стала рассматривать. Озеро, просёлочная дорога, ещё одно озеро чуть южнее. Между ними — сплошная зелёная клякса с подписью «заповедный участок».
— А до ближайшего посёлка далеко? — я старалась звучать небрежно.
— Километров тридцать, — ответил он, не оборачиваясь, rummaging in сумке.
Тридцать километров по лесной дороге. Без связи. Без машины напрокат — ключи он положил в карман куртки, а куртку повесил на крючок у двери, как будто случайно.
Нет. Я специально. Он всё делал как будто случайно.
Ночь
Ночью он спал, а я лежала и смотрела в потолок. Доски светлые, ровные, пахнут деревом. Красивый дом. Я пыталась убедить себя, что я просто трусиха, что какая-то незнакомка в ЗАГСе напугала меня, и теперь я сама себя накручиваю. Роман рядом, дышит ровно, тепло. Он ни разу меня не ударил, не накричал, не сказал грубого слова. Какой он убийца?
Но цифры в голове не складывались. Две жены. Две смерти. Осенние свадьбы. Срок в три месяца.
Я тихо встала, прошла на кухню, налила воды. Стояла у окна и смотрела, как лунный свет лежит на воде. И вдруг услышала — или показалось — что Роман перестал дышать. Потом снова задышал. Просто ворочался во сне.
У меня зубы застучали о стакан.
В три часа я приняла решение.
Побег
Я собрала всё за семь минут. Паспорт, телефон, деньги, куртка, ботинки. Ключи от машины — тихо, на цыпочках, с крючка у двери. Руки тряслись так, что я два раза не мог попасть в замок зажигания.
Машина завелась. Я не включала фары, пока не отъехала метров на триста. Потом включила и поехала по грунтовке, медленно, потому что дорога была разбитая, и колбасило из стороны в сторону.
Через десять минут дорога разветвилась. Направо и налево. Знаков не было. Я свернула налево, потому что на карте, которую запомнила, посёлок был южнее.
Дорога стала хуже. Потом ещё хуже. Потом она просто кончилась — упёрлась в поваленное дерево. Старое, огромное, с корнями вверх, как щупальцами.
Я заглушила мотор. Сидела и смотрела на дерево. Потом посмотрела в зеркало заднего вида. Никого. Потом вперёд. Лес, стена, тьма. Было начало шестого, но солнце ещё не встало.
Я вышла из машины.
Свежий воздух, запах хвои, где-то далеко кукует кукушка. Красиво. Как в рекламе. Только мне было не до красоты.
Я пошла пешком обратно к развилке. Ботинки промокли от росы почти сразу. Куртка тонкая, осенняя, а в Карелии в сентябре ночью холодно, градусов пять, не больше. Я шла и считала шаги, чтобы не сойти с ума. Тысяча. Две. Три.
Связи по-прежнему не было.
Лес
На развилке я свернула направо. Дорога шла под уклон, колея заросшая, но хотя бы проходимая. Я не знала, сколько идти, и не знала, вернётся ли Роман за мной. К тому моменту я уже плохо соображала — устала, замёрзла, из головы не шли лица двух женщин, которых я никогда не видела.
Это была самая настоящая реальная история из жизни, которую не расскажешь за чашкой чая. Стоишь посреди карельского леса на рассвете, мокрый, голодный, и думаешь не о медведях и не о волках, а о человеке, который сейчас, может быть, уже проснулся и обнаружил, что его третья жена сбежала.
Встреча с медведем произошла через час, когда солнце уже встало, но стояло низко, и тени от сосен ложились поперёк дороги длинными полосами. Я услышала треск ветки слева, обернулась — и увидела его. Метрах в двадцати. Большой, бурый, стоит на задних лапах и смотрит прямо на меня.
Я не побежала. Просто встала, как вкопанная. Вспомнила, что бегать нельзя, смотреть в глаза нельзя, отворачиваться нельзя. Медленно, очень медленно, стала пятить назад. Он опустился на четыре лапы, фыркнул, повернулся и ушёл в чащу. Я ещё минут пять стояла, потом меня затрясло так, что я села прямо на землю.
Выживание в лесу — это не то, чему учат на курсах. Это когда ты сидишь на мокрой земле в пять утра, у тебя нет связи, нет еды, и единственное, что держит тебя на ногах, — это страх, что тебя найдут раньше, чем ты найдёшь людей.
Я встала и пошла дальше.
Собака
Минут через сорок я услышала лай. Сначала подумала, что мерещится. Потом ещё раз — короткий, хриплый, деловитый, как будто кто-то отгонял кого-то от своей территории. Я пошла на звук.
Она сидела у поваленного забора, рядом с какими-то разваленными сараями. Серая, крупная, с густой шерстью и умными глазами. Не породистая, но крепкая, из тех собак, что живут при лесных кордонах и считают всю округу своим. Она посмотрела на меня, не залаяла, не оскалилась. Только стукнула хвостом по земле один раз.
— Эй, — сказала я, хотя разговаривать с собакой было бессмысленно.
Она встала, потянулась и пошла по тропинке в сторону от дороги. Остановилась, обернулась, посмотрела на меня. Подождала.
Я пошла за ней.
Преданность животных — штука, которую не понять, пока сам не окажешься в ситуации, когда единственное живое существо рядом — это собака, которую ты видишь впервые в жизни, и она почему-то ведёт тебя туда, куда тебе нужно.
Через полчаса мы вышли к кордону. Старый деревянный дом, дым из трубы, на крыльце — мужчина лет шестидесяти, в ватнике, с кружкой в руке. Увидел меня, присмотрелся, поставил кружку.
— Ты откуда? — спросил он.
— Из леса, — ответила я и заплакала.
Кордон
Мужчина оказался егерем. Звали его Петрович, фамилию он не назвал, да я и не спрашивала. Он довёл меня до кухни, усадил на лавку, налил чай в жестяную кружку. Чай был горячий, крепкий, с какой-то травой, и пах так, будто в нём вся эта тайга сварена.
Собака — её звали Динка — зашла в дом следом за мной, легла у печки и положила морду на лапы. Как будто так и должно было быть.
Я сидела, пила чай и не могла остановиться от тряски. Не от холода, нет. Просто тело, видимо, отпустило. Петрович не торопил, не расспрашивал. Сидел напротив, смотрел, как я пью, и молчал. Иногда такие люди лучше всяких психологов, хотя он бы сам это слово от听到 бы, наверное, сплюнул.
Когда кружка опустела, он спросил:
— Замёрзла?
— Немного.
— Одета тонко для сентября.
Я кивнула. Он достал из шкафа старый свитер, серый, с катышками, пахнул нафталином. Я натянула. Тёплый, большой, рукава до кончиков пальцев. Хоть что-то.
— Муж где? — спросил он, и это был первый прямой вопрос.
Я открыла рот и не знала, что сказать. Как объяснить человеку, что я сбежала от мужа, потому что две его предыдущие жены погибли при странных обстоятельствах? Звучит как бред. Как сценарий плохого сериала.
— Мы поссорились, — сказала я.
Петрович посмотрел на меня. Долго, спокойно. Не как психотерапевт, а как человек, который тридцать лет живёт в лесу и привык видеть людей насквозь.
— Поссорились, — повторил он. — И ты пошла пешком в пять утра без связи и без дороги.
Молчание.
— Слушай, — он наклонился вперёд, — мне всё равно, что у вас случилось. Но если ты от кого-то убегаешь, мне нужно это знать. Тут одна дорога, и если кто-то поедет по ней, он упрётся сюда.
У меня сердце провалилось куда-то вниз. Я об этом не подумала. Тупо не подумала, что дорога одна.
— А другая? — спросила я. — Там развилка была, я налево свернула, а потом обратно…
— Правая дорога — это к озеру. К домам, которые сдают туристам. Тоже тупик.
Тоже тупик. Всё тупик. Лес, озеро, одна дорога, и на ней — кордон Петровича. Если Роман поедет искать, он проедет прямо мимо. Или не мимо — а прямо сюда.
— У вас телефон работает? — спросила я.
— Радиостанция есть. Телефон — нет, не ловит.
Он показал на полку в углу, где стояла старая рация, похожая на те, что в фильмах про спасателей. Я смотрела на неё и думала: это ведь не милиция, не скорая. Егерь, рация, собака. Вот и весь мой план спасения.
— Вы можете вызвать кого-нибудь? — голос был уже не мой, чужой, тонкий.
— Могу связаться с райцентром. Кому звонить-то?
Вот в этом был главный вопрос. Кому? Мама в Воронеже, на другом конце страны. Подруги — они в Питере, они даже не знают, куда я полетела. Я никому не сказала, потому что Роман хотел сюрприз, а я доверяла.
— Подождите, — я полезла в куртку, достала телефон. Экран ещё горел, хотя сеть так и не появилась. Открутила контакты. Мама, Лена, Лена другая, работа, Роман. Роман. Его лицо в списке контактов улыбалось мне с маленькой фотографии, и я затряслась от чего-то, что было не страхом, а скорее злостью на себя. Злостью на то, что я сама поставила его фото, сама выбрала кольцо, сама сказала «да».
— Дайте подумать, — сказала я и положила телефон на стол.
Петрович кивнул, встал, пошёл к печке. Подкинул дров. Динка подняла голову, посмотрела на него, снова легла.
Чужой телефон
Через минуту в дверь постучали.
Нет, не постучали. В дверь забарабанили. Громко, резко, как будто кто-то очень спешил или очень злился.
Динка вскочила. Уши — вверх, шерсть на загривке — дыбом. Петрович посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала вопрос, который он не задал вслух.
Я прижалась к стене.
Он подошёл к двери, приоткрыл, не снимая цепочки. И я услышала голос. Его голос. Романа.
— Простите, вы не видели женщину? Жена потерялась, мы вчера приехали, она утром ушла гулять и не вернулась.
Спокойный. Тёплый. Обычный. Точно такой же, как всегда.
Я замерла, прижав руки к груди, и смотрела на Петровича, и думала: поверит он или нет? Поверит ли обычный человек, что вот этот милый мужчина у двери — опасен? Что две женщины до меня уже не смогли рассказать эту историю?
— Не видел, — ответил Петрович. — А что, далеко ушла?
— Не знаю, — Роман засмеялся, легко, как будто это была забавная ситуация. — Видите ли, мы только приехали, она дорогу не знает, я волнуюсь. Лес всё-таки.
— Лес большой, — Петрович не открыл дверь шире. — У меня тут рация есть, могу районным сообщить, поищут.
— Нет, не надо, — быстро ответил Роман. Слишком быстро. — Я сам поищу. Спасибо.
— А вы на чём? — спросил Петрович.
— На «Ниве». Серая.
Я вспомнила — мы брали белую. Он сказал серую. Соврал. Не знаю зачем — может, на всякий случай, может, привычка.
Шаги отошли от двери. Я слышала, как хрустит гравий, потом щёлкнула дверь машины, потом мотор. Потом тишина.
Динка села у двери и не двигалась.
Петрович повернулся ко мне.
— Серая «Нива», — сказал он, и в голосе его что-то изменилось. Не страх, нет. Скорее понимание. — Ты была на белой.
Я кивнула.
— Ключи у тебя?
— Да. Я на машине уехала, потом бросила. Дорога закончилась, дерево поваленное.
— Где бросила?
— Не знаю. Километров пять от развилки налево.
Он помолчал, подумал, потом сказал:
— Значит, он по правой дороге поехал, к озеру. Твоя машина на левой. Сейчас он вернётся к дому, увидит, что машины нет, и сообразит, что ты уехала. Не пешком же ты ушла — ботинки грязные, но не столько, чтобы пять километров топать.
Я об этом не подумала. Опять.
— Что делать? — спросила я, и голос был совсем тонкий, как у мышки.
Петрович подошёл к рации, щёлкнул тумблером. Зашипело, потом захрипело. Он поднёс микрофон ко рту:
— Сорок второй, двадцать восьмому. Приём.
Тишина. Шипение. Потом хриплый голос из динамика:
— Двадцать восьмой на связи.
— У меня тут ситуация. Нужна машина в райцентр, человека нужно вывезти. Один пассажир, женщина.
— Принято. Когда?
— Сейчас. Вчера не помешает.
Я смотрела на рацию и думала: а это вообще работает? Сколько ехать от райцентра? Час? Два? А если Роман вернётся раньше?
— Далеко райцентр? — спросила я.
— На машине — часа полтора. На УАЗе — может, час.
Час. Я должна просидеть здесь ещё час, зная, что Роман где-то рядом, в лесу, на одной дороге со мной.
Динка подошла ко мне и ткнулась носом в колено. Тёплый, мокрый нос. Я положила руку ей на голову, и она не отстранилась.
— У вас есть топор? — спросила я, не узнавая свой голос.
Петрович посмотрел на меня. Не как на сумасшедшую. Как на человека, который задаёт правильный вопрос.
— Есть, — сказал он. — И ружьё.
