Андрей не побежал сразу в дом. Сначала обошёл двор. Медленно, как будто прогуливался, но на самом деле цеплялся взглядом за каждую деталь. Ворота сарая приоткрыты, хотя снега намело столько, что створку должно было заклинить. У крыльца — следы обуви, занесённые, старые. А вот от калитки к дому тропинка расчищена совсем недавно. Даже соль рассыпана. Аккуратно, как перед приездом.
Он закурил, хотя давно бросил. Пачка нашлась в бардачке, запасная, на всякий случай. Руки не тряслись, но внутри всё сжалось. Холодный декабрьский воздух лез под куртку, кусал щёки. Он стоял у старой яблони, смотрел на дом и не узнавал его.
Окна горели ровным тёплым светом. За занавесками двигался силуэт — сестра. Включила чайник, судя по движению. Потом замерла у окна, будто почувствовала, что за ней смотрят. Через секунду отошла вглубь комнаты.
Андрей выбросил сигарету в сугроб. Вошёл в дом без стука. Внутри пахло корицей и хвоей. И ещё чем-то сладким, почти приторным. Освежитель воздуха. Так пахнет, когда хотят перебить другой запах.
Оксана встретила его в прихожей, уже с натянутой улыбкой.
— Ты долго гулял. Я уже подумала, уехал.
— Просто дворик осматривал. Вспоминал.
— Ну и как? Нашёл, что искал?
Он не ответил. Снял ботинки, поставил их ровно. Потом кивнул на дверь в родительскую спальню.
— Почему заперта?
— Я же говорила. Там бардак. Родители оставили, а у меня нет времени.
— У тебя было четыре месяца.
Оксана перестала улыбаться.
— Ты приехал с претензиями?
— Я приехал к родителям. Их нет. Ты говоришь — уехали. Но никто в городе их не видел. И дядя Петя мёртв. Хватит.
— Я не обязана перед тобой отчитываться, Андрей.
— Обязана. Потому что дом этот — их. И деньги на его содержание присылаю я.
Она вспыхнула.
— Да, конечно! Деньги! Ты всегда умел всё сводить к деньгам. Приехал раз в сто лет и сразу всё знаешь?
— Дай мне ключ.
— Зачем?
— Хочу сам посмотреть.
Оксана скрестила руки. Красивое платье на ней смотрелось чужим — как будто с чужого плеча. Даже воротник был чуть великоват. И туфли домашние, новые, явно не по размеру. Она будто собрала наряд из разных вещей, которые нашла в этом доме.
— Там нет ничего интересного. Пойдём лучше чаю. Ты с дороги.
— Я не хочу чаю.
— Тогда водки? У отца осталась наливка.
— Оксана, открой дверь.
Она не шевельнулась.
Тогда Андрей подошёл к двери, подёргал ручку. Заперто. Взялся за косяк, провёл ладонью по краю. В родительской спальне был старый замок, ещё с тех времён, когда они с сестрой боялись воров. Ключ обычно лежал в верхнем ящике комода в прихожей. Андрей открыл ящик. Ключа не было.
— Я не туда смотрела, — быстро сказала Оксана. — Может, папа забрал с собой.
— В поездку?
— Ну да.
— В поездку забрал ключ от спальни, но оставил очки?
Она сглотнула.
— Это не твоё дело.
— Оксана, я сейчас переверну весь дом. И если найду то, о чём думаю, ты не сможешь уйти от разговора.
Она схватилась за край платья, как будто её застукали за чем-то постыдным.
— Не надо угрожать.
— Я не угрожаю. Я предупреждаю.
Он развернулся и пошёл на кухню. Дверь туда была открыта. Внутри идеально чисто. Раковина вымыта, полы блестят. На столе — салфетки с оленями, вазочка с конфетами, новогодняя свечка. Всё как из каталога «идеальное Рождество». Слишком чисто. Так не бывает в доме, где живут пожилые люди. У отца всегда на столе лежала почта, стояла кружка с чаем, пахло табаком. У мамы — тряпочка рядом с крантиком. Теперь пусто.
Андрей открыл холодильник. Продукты есть. Молоко, яйца, сыр, зелень. Свежие. Не для стариков — для молодой женщины, которая следит за фигурой. Он захлопнул дверцу.
Потом прошёл в гостиную. Ёлка. Гирлянда. Телевизор новый, плоский, большой. Полку с фотографиями убрали. Вообще убрали. Не было ни одной рамки с родителями. Раньше вся стена была в снимках: мама у реки, отец с удочкой, они с Оксаной в детстве. Теперь пустая стена. Только ёлка и подарки под ней. Ничьи.
Андрей остановился.
— Где фотографии?
— Какие?
— Семейные. Все.
— Я их сложила. Ты же знаешь, папа не любил, когда пыльно.
— Папа не любил, когда пусто.
Оксана снова появилась в дверях, как тень. Лицо бледное, губы поджаты.
— Хватит ходить по дому, как следователь. Ты приехал без предупреждения, ты не знаешь, как они жили в последний год. Может, у них просто был беспорядок. Может, они сами всё спрятали.
— Что спрятали?
— Я не знаю. Я не вожусь с их вещами.
— Тогда почему на тебе мамина кофта?
Она вздрогнула. Опустила глаза. На плечах у неё действительно была вязаная кофта, которую Мария носила дома. Старая, с потемневшими пуговицами.
— Это моя, — тихо сказала Оксана.
— Нет. Мамина. Я помню. Она её вязала сама, когда мы учились в школе.
Оксана отвернулась.
— Я просто замёрзла.
— В доме тепло.
— Не придирайся.
Андрей подошёл к лестнице, ведущей вниз. Вход в подвал был из кухни, за старой дверью. Он знал этот дом с детства. Знал каждую ступеньку, каждый скрип. Остановился, взялся за ручку. Дверь оказалась открыта.
— Туда не ходи, — сказала Оксана.
— Почему?
— Там сырость. И я поставила туда коробки.
— Я только посмотрю.
— Андрей, не надо. Прошу тебя.
Он обернулся. В глазах сестры была настоящая, липкая паника. Не злость, не обида — страх.
— Оксана, — спросил он медленно, — что в подвале?
Она покачала головой.
— Ничего.
— Тогда почему ты боишься?
— Я не боюсь.
— Тогда почему у тебя руки дрожат?
Она спрятала ладони за спину.
Он не стал ждать. Шагнул вниз.
Ступени скрипнули. Пахнуло холодом и плесенью. На стене — старая проводка, лампочка на шнурке. Андрей дёрнул за шнурок. Свет мигнул и загорелся. Лестница уходила вниз, к низкой двери с засовом.
Он спустился. За спиной вверху скрипнула половица. Оксана не пошла за ним. Просто стояла там, наверху, и дышала часто, как загнанный зверь.
Андрей подошёл к двери подвала. Положил руку на засов. Металл был ледяной. Засов не заперт.
И тут он услышал.
Три удара.
Слабых, но отчётливых. Кто-то стучал изнутри — костяшками по дереву. Пауза. И снова три.
Андрей сглотнул. Пальцы сжались на рукоятке.
— Кто здесь? — спросил он.
В ответ — тишина. Потом какой-то звук, похожий на всхлип. И шёпот, еле слышный:
— Андрюша…
Он дёрнул засов.
Дверь распахнулась.
Внутри, на куче старого тряпья, бок о бок лежали его родители.
Мария — в своём старом пуховом платке, с лицом, серым от холода и усталости. Николай — с замотанной ногой, бледный, как мел.
Они смотрели на сына так, будто уже не верили, что он придёт.
— Живы… — выдохнул он и бросился к ним.
Мать заплакала. Отец не мог говорить. Только руку поднял.
Андрей упал на колени, прижал мать к себе, потом отца. Руки у них были холодные, как вода.
— Она держала нас здесь, — прошептала мать. — Почти три месяца. Меня — с того дня, как я отказалась подписать дом.
Отец с трудом приподнялся на локте.
— Сынок, эта тварь… она нам не родная. Она всё это устроила.
Андрей слышал, как наверху хлопнула дверь.
Оксана убежала.
Но он не пошёл за ней.
Сначала — родители.
Потом — всё остальное.
Скорая
Андрей не помнил, как набирал скорую. Вроде бы кричал в трубку, что в подвале двое пожилых людей, что им срочно нужна помощь, что адрес такой-то. Диспетчерша что-то переспрашивала, а он повторял, сбиваясь, пока не рявкнул: «Приезжайте быстрее, они еле живы!»
Потом бросил телефон на пол и стал вытаскивать родителей.
Мать была в сознании, но совсем слабая. Отец — хуже. Нога перемотана какой-то тряпкой, поверх — изолента. Видно, не сам. И, судя по тому, что тряпка прилипла, рана гноилась.
— Как вы сюда попали? — спросил он, хотя боялся ответа.
— Она нас по одному, — прошелестела мать. — Сначала батька. Сказала, что в подвал надо за картошкой. Он спустился, а она его сзади. Толкнула. Заперла.
— А ты?
— Я пошла его искать. Она и меня.
— Чем?
— Той же клюкой, что у двери стояла. У отца. По ноге попала.
Андрей сжал зубы.
— Потом уже не открывала, — продолжала мать. — Только еду бросала. Иногда. Через щель.
— Почему не кричали?
— Кричали. Сначала. Но она всем говорила, что дом на ремонте. Окна закрыла, забор зашила. А потом… потом уже сил не было.
Отец закашлялся. Грудь ходила ходуном. Андрей подхватил его под мышки и потащил к лестнице. Старик был лёгкий, килограммов пятьдесят, не больше. Это ещё сильнее ударило. Отец всю жизнь был крепким, жилистым. А теперь как ребёнок.
Наверх поднялись минут за десять. Андрей усадил мать на ступеньку, отца — на пол у кухни. Нашёл плед, укрыл обоих. Включил плиту, поставил чайник. В раковине намочил полотенце, подал матери.
— Пить, — попросил отец. — Только не горячее.
Андрей налил воды из бутылки. Держал стакан, потому что у отца не гнулись пальцы.
— Сколько вы уже без еды?
— Дня три, — сказала мать. — Она перестала ходить. Может, боялась. А может, ей просто надоело.
— Подождите. Подождите. Сейчас приедут.
Скорая приехала быстро. Минут через пятнадцать. Двое мужчин в синей форме, молодая женщина-врач. Они вошли, огляделись. Увидели родителей, и у врача лицо вытянулось.
— Что здесь произошло?
— Их держали в подвале, — сказал Андрей. — Мать и отец. Несколько месяцев. Сестра.
Он сам не заметил, как сказал это. Слово «сестра» прозвучало чужеродно, как имя чужого человека.
Врач кивнула, быстро осмотрела обоих. Потом крикнула фельдшерам готовить носилки. Андрей помог перенести отца. Потом мать. Она всё хватала его за руку, не хотела отпускать.
— Ты не уйдёшь? — спрашивала. — Ты останешься?
— Я рядом. Я за вами поеду.
И он действительно сел в машину. Мать положили на носилки, отца — на вторые. Андрей сидел сбоку, держал мать за руку. В салоне пахло медикаментами и сырой одеждой. Дорога трясла, на повороте отец застонал. Врач что-то вводила, щупала пульс, говорила с водителем через перегородку.
В больнице их сразу увезли. Андрей остался в коридоре. Напротив кабинета — ряд стульев, над головой — лампа дневного света, мигающая через раз. Пахло хлоркой. Он сел, уронил голову на руки.
Потом позвонил Степану.
— Я их нашёл.
— Где?
— В подвале.
Степан выматерился.
— Я знал. Чуял, сука, что она что-то сделала. Я ведь к ним заходил пару раз. Оксана не пускала. Говорила, родители не в настроении. То спят, то уехали. Я и к участковому ходил.
— И что?
— Он не стал заводить. Сказал, нет оснований. А Оксана потом приходила к нему с тортом. Ну, ты понял.
— Она ушла из дома, — сказал Андрей. — После того, как я спустился.
— Ушла?
— Убежала. Я не пошёл за ней. Надо было с родителями.
— И правильно. Она не далеко убежит. Сумку собирала, я видел.
— Что собирала?
— Да у неё уже две недели чемодан в машине стоял. Она будто ждала, когда рванёт.
Андрей откинулся к стене. Закрыл глаза.
— Ты в больнице?
— Да.
— Я сейчас приеду. Не один.
— С кем?
— С Людмилой. Пусть посмотрит на них. Она ж всё время к ним ходила. И участкового привезу. Не того, что торт ел, а нормального. С района. Есть у меня знакомый.
Андрей не стал спорить. Сил не было.
Через час приехал Степан с Людмилой. Та вошла в коридор, как в церковь — тихо, сжав руки на груди. Села рядом с Андреем, не проронила ни слова. Только платок теребила.
Врач вышла, сказала: состояние тяжёлое, но стабильное. Обезвоживание, истощение, у отца инфекция в ране. Могли не выжить ещё несколько дней.
— Она их убивала, — тихо сказала Людмила. — Не ножом. Так. Медленно.
— Ты что-то видела? — спросил Андрей.
— Я не видела. Я чувствовала. Мария перестала выходить, а Оксана всё время говорила, что мать болеет. Я пришла с супом — она на крыльцо не пустила. Сказала, карантин. А какой карантин? Она в доме одна была.
— Почему не пошла в полицию?
— А что я скажу? Что у человека дверь закрыта? — она горько усмехнулась. — Вот если б у тебя не хватило ума приехать, мы бы их в сугробе весной и нашли.
Андрей молчал.
Потом пришёл участковый. Другой, не тот, что с тортом. Молодой, хмурый. Задавал вопросы, записывал. Андрей отвечал ровно. Людмила добавляла детали. Степан подтверждал.
— Сестру будем искать, — сказал участковый. — Ориентировку уже передали. Но если она выехала из города — это дольше.
— Она не выехала, — сказал Андрей. — Она не могла уехать без денег.
— Каких денег?
— Родительских. И тех, что я присылал.
— Вы знаете, где они?
— Нет. Но она знает. И она не уйдёт, пока не попробует их забрать.
Участковый кивнул.
— Значит, дежурим.
На следующий день Андрей приехал к дому. Один. Зашёл внутрь. Внутри пахло уже не корицей, а чем-то кислым. Ёлка погасла. На столе стояла кружка с недопитым чаем. Оксана, видимо, пила перед побегом. Или делала вид.
Он поднялся наверх. В родительской спальне дверь теперь была открыта. Внутри — бардак, о котором говорила сестра. Но не тот, что оставляют пожилые люди. Всё перерыто. Шкафы настежь, ящики вывалены. На кровати — ворох одежды. Будто искали что-то конкретное.
Андрей прошёл по комнатам. В своей старой — пусто. В комнате сестры — идеально, почти стерильно. Кровать заправлена, на тумбочке — стакан с водой. Ничего лишнего. Только одна деталь: на подоконнике лежала его детская фотография. Та самая, с которой он думал, что всё в порядке. Фотография была разорвана пополам и аккуратно сложена, как пазл.
Он взял её в руки. Потом услышал шум во дворе.
Выглянул.
У калитки стояла машина. Оксана. Она вышла с сумкой в руках и замерла, увидев его в окне.
Они смотрели друг на друга через стекло. Она — с улицы, он — из дома, где она держала их родителей.
Потом она развернулась и пошла к машине.
Андрей сорвался с места. Не по лестнице — через заднюю дверь, через двор, через сугробы. Он не думал, что скажет. Не думал, что сделает. Просто бежал.
Но когда выскочил за калитку, машина уже рванула по дороге.
Он успел запомнить номер. И то, что на пассажирском сиденье лежал чемодан.
А ещё — что из-под чемодана торчал край знакомой папки. Отцовской. С документами на дом.
Она всё-таки забрала.
Но теперь у него был не только номер. Была запись с соседней камеры. И, как оказалось позже, ещё и кое-что посерьёзнее. То, о чём он не сразу сказал даже полиции. Потому что сначала хотел сам всё понять.
А понял он, когда через два дня ему позвонили из больницы.
— Ваша мама хочет вам что-то сказать. Приезжайте. Только не один.
Он поехал.
И услышал то, от чего земля ушла из-под ног.
Продолжение — дальше. Я дописываю. Там уже совсем другой поворот, чем я сама ожидала.
