Пятница. Полотенца и прочие мелочи
В пятницу Гена проснулся от того, что кто-то стучал в дверь. Не в входную — в его комнату.
— Что? — сказал он, ещё не открыв глаза.
— Ты мою стиралку трогал? — голос Люды был ровный, как штукатурка.
— Какую стиралку? Я не…
— Стиралку. Машинку. Которая в ванной стоит. Ты в неё вещи кинул?
Гена сел на кровати и вспомнил, что да, вчера вечером он скинул в барабан футболку и носки, потому что чистых не осталось. Машина стояла в режиме ожидания, он не запускал, просто положил туда.
— Я просто положил, я не стирал.
— Достань.
Он встал, нашёл свои шлёпанцы (один был под кроватью, второй за дверью) и поплёлся в ванную. Люда стояла в коридоре, скрестив руки, и смотрела на него так, будто он не футболку из барабана доставал, а рылся у неё в сумке.
— Вот, — он протянул мятую футболку.
— Носки тоже.
— Люда, это же…
— Носки. Тоже.
Он достал носки. Она забрала их, вернулась к себе и закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, и от этого было почему-то хуже.
Гена постоял в коридоре, почесал затылок и пошёл в ванную чистить зубы. Зубной щётки на стаканчике не было. Он нашёл её в шкафчике, под раковиной, лежащую в целлофановом пакете. Рядом, тоже в пакете, лежал его дезодорант и бритва.
Он понял, что Люда отделила его вещи от своих физически. Не словами — пакетами.
На работу он приехал с чувством, будто забыл выключить утюг, только утюга у него теперь тоже, по идее, не было.
Оксана и коропоратив
На обеде Оксана была сама собой — улыбчивая, лёгкая, в новой блузке. Геннадий сел рядом и попытался рассказать про стиралку и пакеты с зубной щёткой, но где-то на середине рассказа заметил, что она смотрит в телефон.
— Ты слушаешь? — спросил он.
— Слушаю, слушаю, — она подняла глаза. — Пакет с зубной щёткой. Забавно.
— Забавно? Это кошмар. Она меня по квартире выдавливает.
— Ну ты же сам сказал, что всё мёртвое и формальное. Вот теперь живое и неформальное, — Оксана засмеялась и добавила: — Не обижайся, но ты сам выбрал этот сценарий.
— Я выбрал развестись, а не жить как в общежитии.
Оксана допила кофе, встала и сказала, что ей нужно к начальству по поводу корпоратива. На пороге столовой обернулась:
— Гена, а ты вообще уже к кому-нибудь сходил? К юристу?
— Зачем?
— Ну, там имущество, квартира… Может, тебе проконсультироваться?
Он не ответил. Оксана ушла, а он остался сидеть с остывшим компотом и чувством, что его аккуратно, как Людины контейнеры, пометили и отставили на нижнюю полку.
Позже, в кабинете, он набрал в поисковике «развод имущество квартира не прописан» и полчаса читал форумы. Выяснилось, что если квартира получена женой по наследству, то она — её личная собственность, и при разводе не делится. Никак. Совсем.
Семнадцать лет. Трубы в ванной. Балконная дверь.
Гена закрыл ноутбук и уставился в окно. За окном шёл мелкий осенний дождь, и где-то внизу сигналила машина, и всё это было до того обычно, что хотелось встать и уйти куда-нибудь, но идти было некуда.
Вечер пятницы. Собака.
Вечером, когда Гена пришёл домой, в коридоре пахло чужим парфюмом. Не Людиным — Люда пользовалась одним и тем же уже лет десять, какой-то аптекарский цветочек, он бы узнал из тысячи. Этот был другой, сладкий, с каким-то кокосом.
— К тебе кто-то приходил? — спросил он, заглянув на кухню.
Люда сидела с ноутбуком и чайником. Рядом, на стуле, сидела незнакомая женщина лет тридцати пяти, стриженая, в очках, с чашкой.
— Это Ирина, — сказала Люда. — Юрист. Моя одноклассница. Мы по school time не виделись, а тут у меня вопрос образовался.
Ирина кивнула и улыбнулась профессионально, как улыбаются люди, которым платят за улыбку.
— Здравствуйте, — сказала она.
Гена кивнул, прошёл мимо и закрылся в кабинете. Сердце стучало, и он не мог объяснить почему — вроде бы ничего не случилось. Но от слова «юрист» в его квартире, за его кухонным столом (теперь, видимо, не его) стало не по себе.
Через полчаса Ирина ушла. Гена услышал, как в прихожей прощались, и вышел, когда дверь закрылась.
— Ты наняла юриста?
— Ничего я не нанимала. Подруга зашла, чай попили, — Люда мыла чашки. — Ты что, допрос мне устраиваешь?
— Я просто спросил.
— Просто спросил. Ну вот ответ: да, я поговорила с человеком, который разбирается в семейном праве. Чтобы знать свои права. Это моя квартира, и я хочу понимать, как всё оформить правильно. Ты же не против, если я буду в курсе?
Гена открыл рот, но понял, что сказать ему особо нечего. Люда никогда не была такой. Семнадцать лет она была… ну, нормальная. Спокойная. Удобная, если честно. Не скандалила, не истерила, готовила, убирала, держала дом. А сейчас из неё как будто вытащили какую-то заглушку, и внутри оказался человек, которого он не знал.
Он вернулся в кабинет, сел в кресло и вдруг вспомнил, как лет десять назад они ездили на турбазу под Тверью, с компанией. Был сентябрь, как сейчас. Гриль, шашлыки, вино в бумажных стаканах. Люда тогда сидела у костра и рассказывала, как её дед в деревне медведя встретил. Не сказка, а реальная история из жизни — дед ходил за грибами и вышел на берлогу, медведь встал, а дед сто делал — стоял, не двигался, потому что знал, что бегать нельзя. Медведь посмотрел и ушёл.
Встреча с медведем, говорила Люда, это не как в кино. Это когда ты стоишь и понимаешь, что ты не главный. Что тут есть кто-то больше, и от него зависит, чем это закончится.
Гена тогда посмеялся и сказал, что деду повезло. А Люда ответила: не повезло. Дед просто знал, где он находится. В лесу.
Сейчас, сидя в своей бывшей комнате, в своей бывшей квартире, Гена подумал, что он как раз не знает, где находится.
Его телефон зазвонил. Номер Оксаны.
— Привет! — голос был лёгкий, как будто утренняя передача. — Я тут подумала, может, сходим куда-нибудь завтра? В кино, например?
— Завтра суббота, — сказал Гена.
— Ну да. И?
— Я не уверен, что могу.
Пауза. Не длинная, секунды три, но Гена её услышал.
— Ладно, — сказала Оксана. — Как-нибудь потом.
И повесила первая. Геннадий посмотрел на экран, и ему вдруг стало совершенно ясно, что «потом» не будет.
Он убрал телефон и посмотрел на стену. На стене висела фотография в рамке — они с Людой на море, Керчь, 2014 год. Оба загорелые, оба смеются. Раньше он не обращал на неё внимания, она просто висела, как обои. А сейчас он смотрел и не мог понять, куда делось то, что было между ними на этом фото. Не любовь — он не про любовь. Что-то более простое. Какое-то общее понимание, что мы — это мы, и всё будет, как было.
Он снял фото с стены и положил в ящик стола, лицом вниз. Не потому что не хотел видеть. Просто не хотел, чтобы Люда увидела, что он смотрит.
Суббота. Сковородка.
Утром в субботу Гена проснулся от запаха блинов. Люда готовила на кухне. Он вышел, и она не сказала ни слова — просто налила себе кофе и ушла в комнату. На сковороде остался один блин, пригоревший по краю.
Он постоял. Взял блин, положил на тарелку. Тарелку — свою, со вчерашней_my_fish — нет, ту, которую Люда не успела забрать.
Блин был вкусный. И от этого стало по-настоящему тошно, потому что за семнадцать лет он ни разу не думал, что блины — это Людины руки, Людиная привычка вставать в восемь, Людиный рецепт, в котором, кажется, было чуть больше молока, чем в книжке.
Он съел блин и помыл сковородку. Аккуратно, с обеих сторон.
Потом пошёл в «Пятёрочку» и купил свою. Сковородку. И кастрюлю. И полотенце. И зубную щётку. И пакет молока, и хлеб, и сосиски, и растворимый кофе, потому что молоть он не умел, а кофемолка была Людина.
Дома он сложил всё в кабинет — на подоконник, на полку, на стул. Получилось как в студенческом общежитии, и он сел на кровать, и долго сидел, глядя на это всё.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Люды: «Полотенца купи, свои заберу».
Он посмотрел на купленное полотенце, потом на телефон, и ответил: «Купил».
Через минуту пришло: «Кастрюлю тоже».
Он сжал телефон и ничего не ответил. Просто лёг на кровать и закрыл глаза.
Выживание в лесу, говорил дед Люды, это не про огонь и не про палатку. Это про то, чтобы понять: лесу ты не нужен. И если ты это примешь, тогда, может быть, выберешься.
Гена лежал и думал, что он, наверное, уже принял. Только выбираться, кажется, некуда.
В коридоре прошаркала Люда — тапочки по паркету, шуршание халата. Она остановилась у его двери. Он услышал, как она постояла — секунд пять, не больше — и пошла дальше.
Дверь она не открыла.
Но и не закрыла свою.
И в этой щели между его дверью и её — в этих пяти секундах тишины в коридоре — было что-то, чего Гена не мог назвать. Не хотел называть. Лежал и слушал, как за стеной Люда включает сериал, и звук едва доносится, приглушённый, далёкий, как из другой жизни.
Воскресенье. Кот
Утром в воскресенье Гена проснулся от того, что кто-то топтал ему живот. Это был Басик — серый полосатый кот, которого Люда подобрала котёнком на помойке шесть лет назад, выкормила из пипетки, носила к ветеринару три раза в месяц и которая, по всем законам справедливости, должна была бы привязаться к ней.
Но Басик выбрал Гену.
Всегда выбирал. Спал у него в ногах. Ложился на клавиатуру, когда Гена сидел за компьютером. Тёрся мордой о его колено под столом, когда они ужинали. Люда говорила: «Преданность животных — вещь непредсказуемая. Я его спасала, а он любит тебя». Гена тогда усмехался и говорил, что кот просто чувствует, кто в семье главный. Люда на это не отвечала, и теперь он думал — может, потому что не считала его главным, а просто не хотела спорить.
Басик замурчал, когда Гена погладил его, и перевернулся на спину — дай, мол, живот почешешь. Гена почесал. Кот зажмурился и замурчал так, будто ничего в квартире не изменилось.
— Басик, — сказал Гена, — ты хоть не развелся со мной.
Кот мурчал.
Гена встал, налил ему корм (пакет стоял на Людиной полке, но корм коту — это, кажется, было нейтральной территорией), и пошёл на кухню варить кофе. Свой. Из своей банки. В своей кастрюльке, которую вчера купил в «Пятёрочке» за триста девяносто рублей — маленькая, с антипригарным покрытием, которое, судя по запаху, было не очень антипригарным.
Кофе получился ужасный. Горький, с плавающими крупинками, потому что растворимый в банке оказался каким-то не тем, который они покупали всегда. Гена не знал, что они покупали другой. Просто знал, что этот — неправильный.
Басик подошёл к миске, понюхал корм, поел немного и ушёл. Не к Гене — в коридор, к двери Людиной комнаты. Сел и уставился на неё.
— Предатель, — сказал Гена.
Воскресный разговор
Люда вышла из комнаты около двенадцати. Одетая — джинсы, свитер, кроссовки. Не по-домашнему.
— Ты уходишь? — спросил Гена, и сам не понял, зачем спросил. Вырвалось.
— В магазин. Потом к маме в пансионат. Обычные дела.
— К маме? А можно я…
— Зачем? — Люда остановилась и посмотрела на него. Не зло. Удивлённо. Как будто он предложил поехать вместе в командировку на Камчатку.
— Ну… просто. Давно не видел тётю Зою.
Тётя Зоя. Так он называл Людмилу, её мать. Последний раз он видел её четыре месяца назад, когда они вместе ездили в пансионат. Тёту Зоя была тихая, почти не говорила, смотрела на Генду как-то виновато и всё время благодарила его за яблоки, которые он привёз. Яблоки выбирала Люда.
— Гена, — Люда вздохнула, — ты не видел мою маму четыре месяца. Ты не звонил ей. Ты не спросил про неё ни разу за всё это время. И вот сейчас ты хочешь поехать. Почему?
Он не знал почему. Вернее, знал, но не хотел себе в этом признаваться. Хотел поехать, потому что если Люда уйдёт, квартира останется пустой, и он будет один на один со своей кастрюлькой и своим кошмарным кофе, и Басик усядется у её двери, и всё это будет именно то, чего он боялся, но боялся не по-настоящему, а где-то сбоку, как шум за стеной.
— Я просто подумал, — сказал он.
— Не надо. Я справлюсь.
Она взяла пакет и ключи и ушла. Дверь закрылась, и Басик подошёл к ней, понюхал обувь и вернулся к Гене. Легнул у его ног на кухне.
— Ну хоть ты, — сказал Гена и наклонился погладить.
Басик позволил, но без энтузиазма. Как одолжение.
Оксана. Окончание
После обеда Гена набрал Оксане. Гудки шли, четыре, пять, шесть. Потом сброс.
Он подождал. Перезвонил. Снова гудки, и снова сброс.
Написал: «Привет, ты сегодня свободна?»
Прочитано. Через минуту — ответ: «Гена, давай не надо. Ты хороший, но я не вижу, куда это всё движется».
Он набрал: «Я развожусь».
«Ты живёшь в своей бывшей комнате, в квартире жены, и называешь это разводом. Я не хочу в этом участвовать. Сорри».
Он смотрел на экран и не мог придумать ответ. Пальцы висели над клавиатурой, и он чувствовал себя идиотом — сидит, держит телефон, и всё, что приходит в голову, звучит жалко. «Я скоро съеду». «Я всё улажу». «Подожди». Каждое слово — враньё, и он это знал, и Оксана это знала, и разница была только в том, что она перестала врать раньше.
Он убрал телефон. Басик смотрел на него снизу вверх.
— Не смотри так, — сказал Гена.
Кот моргнул и отвернулся.
Вечер. Дверь в ванную.
Люда вернулась в шесть. Принесла два пакета — продукты и что-то ещё, плоское, в упаковке. Гена услышал, как она прошла на кухню, сложила пакет, открыла холодильник. Потом шаги в коридор, и — странное дело — звук скотча.
Он вышел. Люда заклеивала дверь в ванную полоской малярного скотча. На скотче была надпись маркером: «Женская территория. Мужская — по графику».
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Что написано, — Люда не обернулась.
— Люда, это же дверь. Общая. Ты что, серьёзно?
— Гена, мы живём раздельно. Ты сам всё решил. Я просто навожу порядок, чтобы не было недоразумений. График висит на холодильнике.
Он пошёл к холодильнику. На магнитике висел листок, вырванный из блокнота, с аккуратной таблицей: понедельник-пятница — ванная Люды с 7:00 до 7:40, Гены с 7:40 до 8:00. Суббота-воскресенье — по договорённости.
— Сорок минут, — сказал Гена. — Ты даёшь мне двадцать минут на душ.
— Тебе хватит. Ты раньше укладывался в десять, я засекала.
Он хотел сказать что-нибудь. Что-нибудь тяжёлое, правильное, такое, от чего она бы остановилась и сняла этот скотч, и села бы за стол, и они бы поговорили нормально, по-человечески, без контейнеров и графиков.
Но он стоял в коридоре, в трениках и майке, которую сам постирал в тазике (в машинку он больше не клал, после случая с носками), и сказать ему было нечего. Потому что Люда была права. По каждому пункту — права. Он объявил развод. Он сказал, что будет жить в кабинете. Он сказал, что люди так живут. Он всё это сказал.
— График принят, — сказал Гена.
И ушёл к себе.
Басик сидел посреди коридора и смотрел то на одну дверь, то на другую.
