## На кухне
Я стояла посреди кухни и слушала, как капает кран. Бабушкин кран, который я так и не поменяла. Лариса что-то говорила про то, что я драматизирую, но я уже не слышала слов. Только звук. Кап. Кап. Кап.
– Ты вообще меня слушаешь? – спросила она.
– Слушаю. Ты привезла бассейн и решила, что дом твой.
– Ну зачем ты так? Я же для всех стараюсь.
Я вышла на веранду. Там стоял новый шезлонг, ярко-синий, в упаковке. Рядом лежала сетка от комаров. Моя старая сетка, которую я вешала на дверь, валялась в углу скомканная. Я подняла её. В ней была дырка. Лариса, видимо, решила, что старая не годится.
В доме хлопнула дверца шкафа. Лариса вышла следом.
– Лен, ну хватит дуться. Давай чай попьём. У меня есть зефир.
– Я не хочу чай. Я хочу понять, где мой муж.
– Дима на работе. Он вечером приедет. Мы же договорились.
– Кто договорился?
– Мы. Я, Дима. Ты потом подключилась.
– Я не подключалась.
Она вздохнула так, будто я была ребёнком, который не понимает простых вещей.
– Лена, ну серьёзно. Ты сама сюда приезжаешь раз в сто лет. Дом гниёт. Мы хотим его оживить. Что в этом плохого?
– Плохого то, что вы это делаете без меня.
– А ты бы разрешила?
Я не ответила. Потому что не знала. Может, и разрешила бы. Но не так. Не через новый замок и не через мои тапки на чужих ногах.
Я достала телефон. Два звонка Диме. Оба сброшены. Написала: «Приезжай. Срочно». Он прочитал. Не ответил.
Лариса тем временем вернулась на кухню и начала мыть чашки. Мои чашки. Она делала это уверенно, по-хозяйски. Я стояла и смотрела, как она открывает шкаф, берёт полотенце, вытирает стол. Всё как у себя.
– Ларис, – сказала я. – Собери вещи и уезжай сегодня.
Она замерла с чашкой в руке.
– Что?
– Сегодня. Я не хочу скандала. Просто уезжай.
– Ты серьёзно?
– Да.
– А Дима знает?
– Дима узнает.
Она поставила чашку. Не громко, но так, что стало ясно: сейчас будет не разговор, а что-то другое.
– Лена, ты не в том положении, чтобы меня выгонять. Замок поменян, ключи у меня. Дима сказал, что я могу оставаться сколько нужно. Если ты хочешь скандал, давай устроим. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.
Я взяла сумку и вышла. Просто вышла. На улице пахло сырой землёй и дымом. Кто-то топил баню. Я пошла по дорожке, не понимая куда. Ноги сами привели к соседу.
## У Григория
Григорий сидел на лавочке возле своего забора. У ног лежал пёс, старый, лохматый, с седой мордой. Григорий пил чай из термоса и смотрел на закат. Он у нас тут давно, ещё при бабушке. Всю жизнь в этой деревне.
– Ленка? – удивился он. – Ты чего такая?
– Да вот, – сказала я. – Замок мне поменяли.
– Знаю, – кивнул он. – Вчера мастер приезжал. Я его и надоумил. Дверь у вас клинила. Я думал, ты в курсе.
– Я не в курсе.
Он посмотрел на меня внимательно, потом подвинулся на лавке.
– Садись. Чай будешь?
Я села. Пёс поднял голову, посопел и положил её мне на колено. Тяжёлая голова, тёплая.
– Это Барс, – сказал Григорий. – Ему уже двенадцать. Всё, отжил своё. А ведь был пёс. Я тебе про него рассказывал?
– Не помню.
– Ну, тогда слушай. Это реальная история из жизни, не байка. Я в те годы охотился, ходил в лес за грибами, за ягодой. И вот пошли мы как-то с Барсом, ему тогда года три было. Далеко зашли. Я места вроде знаю, а тут туман, дождь. Короче, заблудились. И вот идём мы по бурелому, я уже устал, ноги в кровь. Вдруг Барс встал как вкопанный. Шерсть дыбом. Я сначала не понял. Потом слышу – треск. Встреча с медведем. Он вышел из кустов, метрах в двадцати. Большой, бурый. Я замер. Ружьё у меня за спиной, но я не успел бы. И вот стою, думаю, всё. А Барс как рванёт на него. Не на смерть, а так, чтобы отвлечь. Он кружит, лает, хватает за что-то, отскакивает. Медведь за ним. А я потихоньку назад. Потом Барс ко мне. Мы шли всю ночь. Он впереди, я за ним. Выживание в лесу – это не про силу. Это про доверие. Если бы не он, не сидел бы я сейчас тут. Вот такая преданность животных. Люди так не всегда могут.
Я слушала и гладила Барса. Он уже спал, похрапывал.
– Григорь, – спросила я. – А что мне делать с дачей?
Он пожал плечами.
– Дача – это не стены. Это кто в ней живёт. Если чужие люди приходят и начинают командовать, значит, ты сама их пустила. Или не пустила, но позволила думать, что пустила.
– Я не пускала.
– Вот и думай. Замок – это железка. Ты его поменяешь. А доверие – нет.
## Разговор на веранде
Я вернулась, когда уже стемнело. Дима стоял на веранде. Курил. Он не курит уже пять лет. Значит, приехал и сразу закурил. Увидел меня, потушил.
– Ты где была?
– У Григория.
– Ясно. Лена, давай поговорим.
– Давай.
Мы сели на ступеньки. В доме горел свет, слышно было, как Лариса гремит посудой. Она не уехала.
– Ты зачем дал ей ключи? – спросила я.
– Она попросила. Сказала, что хочет приезжать с внуком. Я не думал, что ты так отреагируешь.
– А как я должна реагировать? Ты отдал ключи от моей дачи, не спросив меня.
– Нашей дачи.
– Это моя дача. Бабушкина. Я вступила в наследство. Ты тут ни при чём.
Он поморщился.
– Ну зачем ты так? Мы же семья.
– Семья не меняет замки без спроса.
– Она хотела как лучше.
– Она сказала: «Твоя дача теперь наша, смирись». Ты это слышал?
– Она эмоциональная. Ты тоже.
– Я не эмоциональная. Я злая.
Он вздохнул.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Чтобы ты сказал ей уехать. Сегодня. И забрал ключи.
– Я не могу её выгнать. Она моя сестра.
– А я твоя жена.
Он молчал. Долго. В доме Лариса включила воду. Кап. Кап. Кап. Только теперь это был не кран, а что-то в раковине.
– Значит, не скажешь, – проговорила я.
– Лена, давай не будем рубить с плеча. Пусть она останется на выходные. Потом решим.
– Хорошо, – сказала я. – Пусть остаётся.
Он удивлённо посмотрел.
– Правда?
– Правда. Я не буду менять замок обратно. И скандалить не буду. Пусть всё будет как есть.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
Я встала и пошла в дом. Лариса мыла чашку. Увидела меня, улыбнулась.
– Ну что, мир?
– Мир, – сказала я. – Мойся.
Она не поняла. А я поднялась на второй этаж, в бабушкину комнату. Там всё было по-старому. Кровать, комод, икона в углу. Я села на край кровати и достала телефон. Написала сообщение нотариусу. Утром отправлю. А пока просто сидела и слушала, как внизу чужие люди пьют чай из моих чашек.
## Утро на даче
Проснулась я от того, что внизу что-то упало. Не разбилось, а так, глухо стукнуло. Потом голоса. Лариса и ещё кто-то. Женский. Я села на кровати, посмотрела на часы. Семь утра. Бабушкины часы с кукушкой, которые я так и не завела. Они стояли.
Спустилась. На кухне Лариса и соседка тётя Валя. Обе пили чай. На столе — моя скатерть, которую бабушка вышивала сама. Лариса её постелила. Тётя Валя ела бутерброд с колбасой и что-то рассказывала.
– О, Лена, – сказала Лариса, даже не обернувшись. – Доброе утро. Будешь чай?
– Буду, – сказала я.
Села. Тётя Валя посмотрела на меня, потом на Ларису, потом опять на меня.
– А я смотрю, у вас тут ремонт, – сказала она. – Лариса говорит, вы дачу обновляете.
– Что-то типа того, – ответила я.
– Молодцы. А то стоит, гниёт. Бабушка твоя, царство небесное, хорошая была. Но дом без хозяина — сирота.
Лариса налила мне чай. В мою чашку. С синей каёмкой. Бабушкину любимую.
– Мы вчера с Димой решили, – сказала Лариса, как будто продолжая разговор, который я не слышала. – Что надо старую мебель вынести. Ну, эту рухлядь. Комод, этажерку. Они рассохлись, в них ничего не положишь. Я уже договорилась с грузчиками на субботу.
Я поставила чашку.
– С какими грузчиками?
– Обычными. Из города приедут. Недорого.
– Ларис, ты выносить мою мебель не будешь.
Она вздохнула. Тётя Валя замерла с бутербродом.
– Лена, ну что ты как маленькая. Этажерка разваливается. Я вчера хотела поставить на неё банки, она качается. Комод вообще дверцу не закрывает. Ты сама не пользуешься, а выбросить жалко.
– Это бабушкина мебель.
– И что? Бабушка умерла семь лет назад. Мебель осталась. Она не святая.
Тётя Валя тихонько отложила бутерброд.
– Девочки, вы это, не ссорьтесь. Я пойду, наверное.
Она встала, взяла сумку, посмотрела на меня с сочувствием и вышла. Дверь хлопнула.
Лариса отпила чай.
– Ну и зачем ты при тёте Вале устроила? Теперь весь посёлок будет знать.
– Что ты выкидываешь мои вещи?
– Я не выкидываю. Я говорю, что надо выкинуть. Разницу чувствуешь?
– Нет.
Она встала и начала мыть чашку. Мою чашку. С синей каёмкой.
– Знаешь, что, Лена? Я устала. Я правда хотела как лучше. Думала, ты обрадуешься. Дом оживёт, дети будут приезжать, внук будет бегать по траве. А ты сидишь на своей обиде, как собака на сене.
– Не называй меня собакой.
– Я не называла. Это поговорка.
Я вышла на улицу. Утро было туманное, сырое. Трава мокрая. Я пошла к бане. Там, за баней, у нас была яма, куда бабушка складывала всякое старьё. Я заглянула. Там лежала этажерка. Уже разобранная. Рядом — комод. Дверца отломана. И коробка. Бабушкина коробка из-под обуви, в которой она хранила фотографии.
Я села на корточки. Открыла коробку. Сверху — старые открытки. Новогодние, с Дедом Морозом. Потом фотографии. Чёрно-белые. Бабушка молодая, с косой. Дед. Потом цветные. Я маленькая, на руках у бабушки. Потом я уже школьница, с бантами. Потом выпускной. Потом свадьба. Моя. С Димой. Бабушка на фото улыбается. Она всегда улыбалась.
Я сидела на земле и перебирала фотографии. Руки замёрзли. Из дома вышла Лариса. Увидела меня. Подошла.
– Ты чего тут? Холодно же.
Я подняла на неё глаза.
– Ты вынесла комод и этажерку. Туда, где сыро. Там же всё сгниёт.
– Ну, они и так почти сгнили.
– Там фотографии. Бабушкины.
Она заглянула в коробку.
– Ой. Я не знала. Думала, там хлам.
– Ты не подумала.
– Лена, ну хватит. Я сейчас перенесу коробку в дом. Хочешь, в свою комнату поставлю.
– Не надо. Я сама.
Я встала. Отряхнула коленки. Взяла коробку и понесла в дом. Лариса шла следом и что-то говорила. Что она не хотела. Что я всё воспринимаю в штыки. Что Дима тоже считает, что я слишком драматизирую. Я не отвечала.
В доме я поднялась на второй этаж. Поставила коробку на бабушкину кровать. Села рядом. Внизу Лариса включила телевизор. Какое-то ток-шоу. Крики, аплодисменты. Чужие люди ругались на экране.
Я достала телефон. Позвонила Диме. Он ответил сразу.
– Ты где?
– На даче. Дима, Лариса вынесла бабушкины вещи.
– Какие вещи?
– Комод. Этажерку. В яму. Там фотографии были.
Он помолчал.
– Лен, ну это же просто мебель. Старая. Я сам её сто раз хотел выкинуть.
– Ты хотел. А я не хотела.
– Мы же договорились вчера. Ты сказала, пусть всё будет как есть.
– Я сказала, что не буду менять замок. Я не говорила, что разрешаю выкидывать бабушкины вещи.
– Лена, ну что ты хочешь? Чтобы я приехал и что? Устроил скандал сестре? Она помогает. Ты помогать не хочешь. Ты только приезжаешь и смотришь, как всё должно быть по-твоему.
– Я не хочу, чтобы она командовала в моём доме.
– В нашем доме.
– В моём.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит. На работе, наверное. В кабинете. Или в машине.
– Ладно, – сказал он. – Я приеду вечером. Поговорим.
– Приезжай.
Я сбросила. Внизу Лариса что-то громко сказала телевизору. Потом засмеялась.
Я открыла коробку. Достала верхнюю фотографию. Бабушка и дед. Молодые. На фоне леса. Дед с ружьём. Бабушка в платке. Они улыбаются. Я перевернула фотографию. На обороте бабушкиным почерком: «1968 год. Идём на охоту. Гриша с нами».
Гриша. Григорий. Наш сосед. Который про медведя рассказывал. Значит, они дружили. Давно. Я и не знала.
Я спустилась. Лариса сидела в кресле. Моём кресле. Смотрела телевизор.
– Ларис.
– М?
– Ты знала, что бабушка с Григорием дружила?
Она не оторвалась от экрана.
– Ну, знала. Они тут все дружили. Деревня же.
– Он мне вчера рассказывал, как они в лес ходили. На охоту.
– Ну и что?
– Ничего. Просто.
Я вышла на веранду. Григорий как раз шёл мимо с Барсом. Увидел меня, махнул рукой.
– Ленк, ты чего бледная?
– Да так. Бабушкины фотографии нашла.
– О. Это хорошо. А то Лариска вчера спрашивала, куда старые коробки девать. Я говорю: не трогай, там память. А она: да кому это надо.
Я посмотрела на него.
– Она спрашивала?
– Ну да. Утром. Я ей сказал, что если выкинешь, я тебе сам руки оторву. Она вроде поняла.
Он подошёл ближе.
– Слушай, Лен. Ты это. Не давай себя в обиду. Бабушка твоя знаешь какая была? Она бы никому не позволила. Она мне сама говорила: «Гриша, если что, Ленка слабая на передок, но упёртая. Если решит, сделает. Только надо, чтобы её кто-то толкнул».
– Я не слабая.
– Я и говорю. Упёртая. Только толчок нужен.
Он потрепал Барса по голове и пошёл дальше. Барс посмотрел на меня, зевнул и поплёлся за хозяином.
Я вернулась в дом. Лариса выключила телевизор.
– Ты куда ходила?
– С Григорием разговаривала.
– А. Ну да. Он тут всё знает. Старый пердун.
– Не называй его так.
Она закатила глаза.
– Лена, ты сегодня какая-то. То одно нельзя, то другое. Прям не угодишь.
Я поднялась наверх. Достала телефон. Написала нотариусу: «Здравствуйте. Хочу проконсультироваться по поводу наследства. Есть вопрос о совместном владении. Когда можно подъехать?»
Ответ пришёл быстро: «Завтра после обеда. Приходите».
Я убрала телефон. Внизу Лариса начала греметь кастрюлями. Готовила обед. На моей кухне. Из моих продуктов. Я лежала на бабушкиной кровати и смотрела в потолок. Там была трещина. Ещё с детства. Я всегда думала, что она похожа на реку. Бабушка говорила: «Это не река. Это жизнь. Вся в трещинах, но держится».
Я закрыла глаза. Внизу что-то зашипело. Лариса выругалась. Потом засмеялась. Потом зазвонил её телефон. Она ответила: «Да, Димуль. Всё нормально. Нет, она не буянит. Лежит наверху. Да, я всё сделала».
Я открыла глаза. Трещина на потолке никуда не делась.
