Полка, мандарины и телефонный звонок
Стас глянул на меня, потом на мать, потом на полку, которую только что повесил. Взялся за шуруповёрт, стал подкручивать. Как будто это сейчас самое важное.
Я вытерла руки полотенцем. Суха. Всё. Разговор окончен. Но не было никакого разговора, если честно. Была Римма Павловна, которая вещала, и Стас, который делал вид, что это не про нас.
Вечером, когда свекровь ушла спать — она занимала комнату Лизкиной дочери, девочка спала теперь с матерью на раскладушке, — я села на кухне и набрала Лизке.
— Лиз, ты когда обратно?
— Надь, я не знаю. Мамина нога, врач сказал минимум ещё две недели. Не могу же я её тут бросить.
— А я тут что, бросаю? Лиз, я не жалуюсь, но…
Я замолчала. Потому что жалоба — это именно то, что я делала.
— Ну, что? — Лизка ждала.
— Она вчера опять к Стасу подкатывала. Разведись, говорит, я тебе нормальную найду. Я из ванной слышала.
Лизка помолчала. Потом сказала:
— А Стас?
— А Стас смеётся. Говорит — мам, ну началось. Как будто это не его жизнь, а шоу какое-то.
— Он не злой, он просто… мягкий.
— Мягкий, да. Мягкий — это когда тебе сорок три и мама решает, с кем тебе жить.
— Ну, папку своего вспомни. Тот вообще молча уходил, ни слова. По крайней мере Стас с тобой разговаривает.
Это правда. Лизкин отец у них ушёл в никуда, когда Лизке было одиннадцать. Собрал вещи в спортивную сумку, поцеловал в лоб и исчез. Потом объявился через девять лет. Лизка с ним не общается. Мать его — бабушка Зина — пережила и до сих пор зовёт по праздникам. Вот и весь сюжет.
Я поблагодарила Лизку, положила телефон. Чайник остыл. Включила заново. За стеной тикали бабушкины часы с кукушкой.
Собака на лестнице
На следующее утро, в субботу, я открыла дверь за хлебом и чуть не споткнулась. На лестничной площадке сидела собака. Большая, лохматая, рыжая, с белой грудкой. На шее — потёртый ошейник без адресника. Жёлтые глаза посмотрели на меня спокойно, даже лениво, будто она тут живёт и я к ней зашла.
— Эй, ты чья?
Собака фыркнула, почесала задней лапой ухо.
Снизу, с первого этажа, поднялся сосед Григорий. У нас дом старый, хрущёвский, пять этажей, лестницы узкие, слышно всё. Григорий — мужик лет шестидесяти, жилистый, в кепке, всегда с палкой, потому что колено после операции. Раньше работал лесником в районном лесничестве, сейчас на пенсии. Разговорчивый, но не навязчивый.
— Надь, не пугайся, это Буран. Мой теперь.
— Твой?
— Ну как мой. Нашёл его неделю назад у шоссе, под мостом. Брошенный, голодный. Кто-то выкинул. Я взял. Куда я его дену?
Буран встал, потянулся, зевнул. Огромный. Метра полтора в холке, если не больше.
— Гриша, у тебя же однушка. И кот.
— Кот привык. Два дня шипел, потом лёг рядом. Живут.
Григорий присел на подоконник, снял кепку, вытер лоб. Поглядел на дверь нашей квартиры.
— Слышь, Надь, а у вас опять свекровь ночевала? Я вчера видел, как она возвращалась с сумками. Тяжёлыми.
— Она с первого сентября живёт. У себя ремонт.
— Седьмой месяц?
— Седьмая неделя, Гриш.
— А, ну неделя — это не месяц. Хотя… — он хмыкнул. — У меня тёща в восемьдесят седьмом приехала на три дня. Уехала через четыре года. Только когда дом сгорел.
— Не пугай.
— Я не пугаю. Я делюсь опытом.
Буран подошёл ко мне, ткнулся носом в колено. Тёплый, сухой. Я погладила. Под шерстью рёбра прощупывались — худой, но не тощий уже. Григорий, видимо, откармливал.
— Гриша, а он не злой?
— Буран? Да он тряпка. Заяц его сапогом лягнул — убежал.
Я усмехнулась. Григорий поднялся, крякнул, натянул кепку.
— Ладно, пойдём, Буран. Наде хлеба купить надо, а мы тут отдыхаем.
Собака послушно пошла за ним, и я спустилась вниз. В хлебном через дорогу Нинка из второго подъезда рассказывала всем, что Григорий «подобрал волкодава», но Григорий отмахнулся.
— Порода непонятная. Метис, может, и не волкодав. Просто крупный. Характер — золото. Я вот по лесу ходил, он со мной увязался, ни на шаг не отстаёт.
На кухне, когда все дома
К обеду Стас вернулся с работы. Римма Павловна уже накрыла на стол. Борщ, котлеты, нарезанный хлеб, солёные огурцы. Она готовила хорошо, это не отнять. Стас сел, поёрзал, глянул на меня.
— Мам, мы вчера про ремонт говорили…
— Мы вчера про твою жизнь говорили, — поправила Римма Павловна, ставя на стол компот. — А ремонт — это другой разговор.
— Давай сначала про ремонт.
— Стасик, ну что ты лезешь? Я сама всё решу. Позвоню людям, они придут, всё сделают. Не надо вмешиваться.
— Мам, я не вмешиваюсь. Я хочу понять, когда ты…
— Когда — когда надо будет. Не дави на меня.
Я молчала. Ела борщ. Вкусный. Свекровь щедро клала свёклу и немного уксуса, от чего борщ был тёмно-бордовый, почти чёрный, как я люблю. Но говорить сейчас что-то — бесполезно. Стас получил отповедь, опустил голову в тарелку, и всё вернулось на круги своя.
После обеда я мыла посуду. Стас подошёл сзади, обнял. Руки мокрые, я не стала отстраняться, но и не ответила.
— Надь, ну что делать?
— Ты у меня спрашиваешь?
— Ну, ты же…
— Стас, я тебя не выгоняю. Не знаю, откуда это. Но если мама останется до Нового года, я…
— Не останется.
— Ты это говоришь каждый раз.
Он замолчал, взял полотенце, стал вытирать тарелки. Мы стояли рядом, молча, и это было почти нормально. Только не было. Было два человека, которые моют посуду и знают, что один из них не может сказать «нет» собственной матери, а вторая не знает, сколько ещё выдержит.
Рассказ Григория
Вечером я вынесла мусор и столкнулась с Григорием у мусоропровода. Буран сидел рядом, привязанный к трубе, вилял хвостом. Григорий курил, щурился.
— Надь, у тебя лицо такое, будто ты весь день на заводе отработала.
— Хуже. На кухне со свекровью.
Он засмеялся, закашлялся, махнул рукой.
— Слушай, у меня сосед был, Степан. Тоже мать к нему въехала. Недели на две. Он через полгода в гараж переехал спать. Говорит — там тише и паяльник не пахнет борщом.
— И что потом?
— Потом мать сама уехала. Как будто её и не было. Просто однажды собрала вещи и ушла. Никто не понял, что случилось.
— Хотелось бы.
Григорий затушил сигарету, почесал Бурана за ухом. Собака зажмурилась, подставила голову.
— Знаешь, Надь, я тебе скажу. Это не про квартиру и не про ремонт. Это про то, кто за что держится. Вот Буран — его бросили. Просто выбросили, как вещь. А он неделю жил под мостом, ждал. Кого — непонятно. Хозяина, может. Или просто ждал, потому что не знал, что можно не ждать.
— Гриш, ну это собака.
— Ну да, собака. А преданность собак — это, знаешь… Это бывает тяжелее, чем у людей. Хотя бы потому, что собака не может сказать «я ухожу». Она просто остаётся. Или уходит, если ей прикажут.
Он помолчал. Потом добавил тише:
— Я в лесу работал двадцать лет. У меня был пёс, Леська. Гончая. Она однажды спасла меня. Я шёл по бурелому, не заметил берлогу, а медведица с медвежатами — там. Леська залаяла, бросилась в сторону, увела медведицу за собой. Я стою, парализованный, а она лает и бежит, лает и бежит. Медведица за ней. Через полчаса вернулась. Садится передо мной, язык наружу, смотрит. И всё.
— Это же…
— Встреча с медведем, да. Не та, о которой рассказывают за рюмкой, а та, после которой сидишь на земле и полчаса не можешь встать. Выживание в лесу — это не кино. Это когда секунда решает. И вот тогда понимаешь — вот это рядом, — он кивнул на Бурана, — это не просто собака. Это тот, кто не убежит, когда страшно.
Я стояла с пакетом мусора и слушала. Григорий говорил просто, без рисования картины, без пафоса. Как будто рассказывал, как утром чистил картошку. Но я видела, что руки у него чуть дрожали, когда он вспоминал.
— Короче, Надь. Я не учу тебя жить. Но если в квартире кто-то, кому не место, — рано или поздно этот кто-то уйдёт. Либо сам, либо потому что ты скажешь вслух. Молчать дольше всех — не победа. Это просто молчание.
Буран поднял голову, посмотрел на меня. Жёлтые глаза, спокойные. Я бросила пакет в мусоропровод и пошла наверх. На третьем этаже остановилась. Достала телефон. Открыла контакты. Нашла номер мастера, которого Римма Павловна назвала ещё в сентябре. Тот самый, который «пропал».
Набрала. Гудок. Второй. Третий.
— Алло?
— Здравствуйте. Меня зовут Надежда. Хочу узнать про ремонт в квартире по улице Королева. Вы вроде бы вели?
Пауза. Шум на той стороне. Потом голос сказал:
— Я не могу разговаривать. Перезвоните завтра.
И бросил трубку.
Завтра не наступило
Я стояла на лестнице, смотрела на телефон. «Перезвоните завтра.» Завтра — это воскресенье. Кто работает в воскресенье? Кто говорит «перезвоните» и бросает трубку через три секунды?
Поднялась домой. Свекровь смотрела какой-то сериал в Лизкиной комнате, звук был на всю квартиру. Стас сидел на кухне, листал телефон. Чайник опять остыл — я стала замечать, что в этом доме чайник всегда остывший, как будто никто не успевает налить кипяток, пока он горячий.
— Кто звонил? — спросил Стас, не отрываясь от экрана.
— Мастеру. Тому, который у Риммы Павловны ремонт делал.
Стас поднял голову.
— Зачем?
— Затем, что седьмая неделя, Стас. Хочу узнать, когда он доделает.
— Надь, она же сказала — сама разберётся.
— Ну вот я и помогаю разобраться.
Он посмотрел на меня долго, потом опять уткнулся в телефон. Я налила себе воды из-под крана. Вода в нашем доме по утрам идёт ржавая, нужно минуту сливать. Я слила, набрала, выпила. Стула на табуретку, стала ждать завтра.
Воскресенье
В воскресенье я позвонила в десять утра. Гудок, гудок, гудок. Потом — «абонент недоступен». Набрала ещё раз через полчаса. То же самое.
Нашла в интернете другую фирму, которая делала ремонты в нашем районе. Позвонила. Девушка на том конце записала адрес, сказала — мастер подъедет, посмотрит, оценит. Бесплатно.
— А когда?
— В течение недели перезвоним.
То есть — может, через неделю, может, через две, может, никогда. Я поблагодарила, положила трубку.
В обед Римма Павловна жарила рыбу. Запах стоял на весь подъезд — она почему-то всегда жарила рыбу в сухарях, и масло брызгало так, что потом плиту нужно было отмывать полчаса. Стас мыл тарелки, я вытирала. Свекровь сидела за столом, ела рыбу, чистила её аккуратно, косточки складывала на край тарелки.
— Надя, я слышала, ты кому-то звонила.
Я чуть не уронила тарелку.
— Откуда вы слышали?
— Стас сказал.
Глянула на Стаса. Он стоял у раковины спиной, но я видела, как напряглись плечи. Не повернулся.
— Римма Павловна, я позвонила вашему мастеру. Он сказал перезвонить. Потом телефон отключил.
— Ну вот видишь. Я же говорила — не надо звонить. Он занят. У него заказы.
— Он бросил трубку через три секунды. Это не «занят», это…
— Надя. — Свекровь посмотрела на меня. — Я ценю твою заботу. Правда. Но это мои проблемы, и я решу их сама.
И подцепила вилкой кусок рыбы. Разговор окончен.
Понедельник, лифт
В понедельник утром я столкнулась с Григорием в лифте. Бурана он с собой не брал — сказал, на рынке нельзя с собакой. Но сегодня был без собаки и без кепки, в одной рубашке, и выглядел почему-то иначе. Моложе, что ли. Или просто без кепки голова другая.
— Гриш, можно спросить?
— Ну.
— Ты знаешь фирму, которая ремонты делает? Тут, в районе. Чтобы не обманули.
— Ремонт у кого? У тебя?
— У свекрови. У неё квартира на Королева, не доделали, мастера не берут трубку.
Григорий помолчал. Лифт доехал до первого этажа, двери открылись, но он не вышел. Стоял, думал.
— Надь, ты адрес скажи. Я спрошу у знакомого, он в строительстве работает. Но это не обещание. Просто узнаю.
Я продиктовала адрес. Он набрал в телефон, кивнул, вышел.
На улице было тепло для конца сентября, почти жарко. Последние тёплые дни, осень ещё не решила, что она осень. Я пошла на остановку, села в автобус, поехала на работу. Весь день думала не о работе.
Среда
В среду Григорий позвонил мне на мобильный. Я была в аптеке, отпускала лекарства женщине с кашлем, увидела имя на экране, извинилась, вышла в коридор.
— Надь, я узнал про адрес.
— И?
— Квартира сорок шесть, дом двенадцать по Королева?
— Да.
— Там никто не делает ремонт.
— Как — никто? Римма Павловна сказала, что…
— Я не знаю, что сказала Римма Павловна. Но мой знакомый живёт в этом доме, третий этаж. Он сказал, что сорок шестая на втором этаже стоит пустая. Уже два месяца. Рабочие в начале лета что-то делали — стены скалывали, может, проводку. Потом ушли. Больше не появлялись. Дверь закрыта, за ней тихо.
Я прислонилась к стене. Пахло хлоркой и каплями от насморка.
— Гриш, то есть ремонта нет?
— Ремонта нет. Был — и закончился. Или не начался. Не знаю. Но сейчас там пустая квартира с голыми стенами.
Я стояла и молчала. Григорий тоже молчал. Потом сказал тихо:
— Надь, это не мой дело, но… может, стоит поговорить со Стасом. Не со свекровью. Со Стасом.
— Да. Наверное.
Я вернулась за кассу. Женщина с кашлем ждала, листала рецепты. Я пробила, отпустила, объяснила, как пить. Всё как обычно. Руки не тряслись, голос ровный. Только внутри — как будто кто-то вынул пробку и всё медленно утекает.
Разговор на кухне, второй
Вечером я пришла домой. Свекровь смотрела телевизор. Лизкина дочка, Маша, сидела на раскладушке в коридоре, рисовала. Девочка тихая, шесть лет, всегда рисует — домики, солнце, цветы. Я присела рядом.
— Маш, что рисуешь?
— Дом. Большой.
— А кто живёт?
— Бабушка. И кот. И ещё собака.
— А ты?
Маша посмотрела на меня, подумала.
— Я рядом. В маленьком домике.
Я погладила её по голове, пошла на кухню. Стас ел макароны. Сел напротив.
— Стас, мне нужно с тобой поговорить.
— Опять?
— Нет. Не опять. Один раз. Серьёзно.
Он положил вилку. Посмотрел на меня. Лицо усталое, под глазами тени — спал он плохо, я слышала, как он ворочался ночью. Два раза вставал, курил на балконе. Я делала вид, что сплю.
— Я позвонила мастеру, который у твоей мамы делал ремонт. Он отключил телефон. Потом я узнала через соседа, который живёт в её доме. Квартира пустая. Ремонт не делается уже два месяца. Там голые стены и закрытая дверь.
Стас молчал. Смотрел на макароны.
— Стас?
— Я слышу.
— И?
— И что? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Пошёл и выгнал маму?
— Нет. Я хочу, чтобы ты понял. Она не ждёт, пока закончится ремонт. Ремонта нет. Она… не знаю. Не хочет возвращаться? Не может? Боится? Но она врёт тебе. Каждую неделю — врёт.
Он встал, отнёс тарелку в раковину. Включил воду. Стоял спиной, руки на краю мойки, голова опущена. Вода шумела.
— Надя, я знаю.
— Что — знаешь?
— Я знаю, что ремонта нет. Я знаю с прошлой недели. Позвонил сам. Тот же номер, отключён. Я поехал туда в субботу, пока ты была на смене. Дверь закрыта, в почтовом ящике квитанции за два месяца. Внутри — тишина. Я стоял на лестнице и слушал.
Я не поняла сразу.
— Подожди. Ты знал? С субботы? И молчал?
— Я не молчал. Я думал.
— О чём?
— О том, что я скажу маме. Как я скажу. Что будет. Она ведь не просто так. Если она не возвращается, значит, там что-то. Не ремонт. Что-то другое.
— Стас, она врёт.
— Я знаю.
— И живёт здесь. В чужой квартире. На чужой раскладушке спит ребёнок.
Он выключил воду. Обернулся. Лицо серое, как цемент.
— Я скажу ей в пятницу.
— Что скажешь?
— Что знаю про квартиру. Что ремонт стоит. Что она должна вернуться. Или… или я позвоню брату.
У Стаса есть брат, Олег. Живёт в Воронеже, приезжает раз в два года. Римма Павловна его не любит — говорит, женился плохо, дом бросил. Но он единственный, кроме Стаса, кто может на неё повлиять. Потому что Олег — единственный, кто не боится с ней спорить.
— В пятницу, — повторила я.
— В пятницу.
Он вышел из кухни. Я сидела одна. За стеной тикали часы. Где-то в коридоре Маша уронила карандаш — тихий стук, и снова тишина.
В пятницу будет два дня. Я закрыла глаза и стала думать, что надеть на работу завтра. Чёрные брюки или синие. Вот это можно решить. Это я могу.
