Лето на даче
В июне мама позвонила и сказала, что её знакомая сдаёт дачу под Прохоровкой — недорого, на лето, домик маленький, но чистый, участок огорожен, лес рядом. Вероника подумала и согласилась. Квартира к тому моменту стала душной — пятый этаж, солнечная сторона, кондиционера нет, а Маша в жару капризничала и плохо спала.
Собирались два дня. Коляска, сумка с подгузниками, стерилизатор для бутылочек, мобил на кроватку, пакет кошачьего корма — три килограмма, Буся категорически отказывалась есть другой. Лоток. Миска. Кот лежал в переноске и молчал, только глаза — большие, жёлтые, вглядывались в сетку с выражением существа, которое терпит, но запоминает.
Дорога заняла час с лишним. Вероника сидела на заднем сиденье, Маша спала в люльке, Буся в переноске дремала, подрагивая ушами на каждой кочке. Мама за рулём молчала, только иногда бросала взгляд в зеркало заднего вида.
— Ну вот, — мама остановилась у калитки. — Приехали.
Домик и правда был маленький — две комнаты, веранда, кухня с газовой плитой. Участок заросший, но огороженный сеткой-рабицей. За участком — поле, за полем — лес, тёмной полосой на горизонте. Вероника вынесла коляску, поставила на веранду. Мама занесла сумки. Буся вышла из переноски, села на крыльце и стала осматриваться.
Через пять минут кошка уже обошла весь дом, заглянула под кровать, понюхала шторы и вернулась на веранду. Села рядом с Вероникой, смотрела на поле. Ветер шевелил траву, и Буся следила за этим движением с тем сосредоточенным вниманием, с каким следит только кошка.
— Привыкнет, — сказала мама.
— Привыкнет, — согласилась Вероника.
Первые дни шли медленно. Маша ела каждые три часа, спала у Вероники на груди, Буся лежала рядом на одеяле. Ночами было тихо — только сверчки и иногда собака где-то далеко за полем. Вероника спала плохо: просыпалась, кормила, засыпала, снова просыпалась. Буся в эти ночи не уходила — лежала у ноги, и Вероника, просыпаясь, первым делом видела силуэт кошки на белом покрывале.
Днём, когда Маша дремала в коляске на веранде, Вероника сидела рядом с книгой. Иногда выходила на край участка — стояла у забора, смотрела на поле. Лес вдалеке, разнотравье, васильки. Хотелось пойти туда, пройтись. Но с коляской по полю не пройдёшь, а Машу не хотелось оставлять.
На третий день позвонил Алексей.
Вероника увидела имя на экране. Подержала телефон в руке. Ответила.
— Вер, — голос был ровный, — я просто хотел узнать, как Маша.
— Нормально. Мы на даче.
— На какой даче?
— Мамина знакомая сдаёт. Под Прохоровкой.
Пауза.
— А… Ну хорошо. Может, я приеду посмотреть?
— Не надо, — Вероника сказала это без злости, просто как факт. — Нам тут нормально.
— Я отец, Вер. Я имею право.
— Имеешь. Можешь приехать, когда вернёмся в город. Сейчас не надо.
Алексей помолчал. Потом сказал:
— Мама просила передать, что она тоже хочет внучку видеть.
— Передай, что когда вернёмся — увидим.
Вероника положила трубку. Буся лежала на перилах веранды, свесив лапу. Маша спала в коляске, чуть приоткрыв рот.
Лес
На десятый день Вероника решилась. Уложила Машу в переноску-кенгуру, надела кроссовки, взяла Бусю на руки. Кошка не возражала — вцепилась в плечо, прижала уши, но держалась. Вероника вышла за калитку и пошла по тропинке, которая вела через поле к лесу.
Тропинка была узкая, утоптанная, наверное, дачники ходили. Поле — в высоких цветах и траве по пояс, бабочки, шмели, гудение. Маша в кенгуру сопела, Буся на плече замерла, как на посту.
Лес начался резко — тень, прохлада, запах сырой земли и хвои. Вероника остановилась у края, поправила лямку. Буся спрыгнула на землю — аккуратно, без звука — и пошла вдоль опушки, принюхиваясь к корням, к мху.
— Не уходи далеко, — сказала Вероника кошке. Буся обернулась, посмотрела и пошла дальше.
Шли минут пятнадцать. Тропинка углублялась в лес, становилось темнее, тише. Маша проснулась, задвигалась в кенгуру. Вероника остановилась, достала бутылочку, присела на поваленное дерево. Буся сидела рядом, на корне, и смотрела в чащу.
И тогда Вероника услышала.
Хруст — тяжёлый, не птичий, не кошачий. Где-то впереди, шагах в тридцати, за кустами. Сучок ломается. Потом ещё один. Потом тишина.
Буся встала. Уши вперёд, тело напряжённое. Смотрела в ту сторону, откуда шёл звук.
Вероника замерла с бутылочкой в руке. Маша сосала, не чувствуя ничего.
Кусты раздвинулись, и Вероника увидела его.
Медведь. Небольшой, буроватый, стоял в тридцати метрах и смотрел прямо на неё. Не агрессивно — так, с любопытством. Голову чуть набок, ноздри раздуты. Слушал.
Вероника не двигалась. Руки сжали бутылочку так, что пальцы побелели. Маша сопела у неё на груди, маленькая, тёплая, ничего не знающая. Буся рядом на корне прижалась к земле — не убежала, не спряталась, просто застыла, как каменная.
Встреча с медведем в лесу — Вероника потом не могла объяснить, что она тогда почувствовала. Не страх. Что-то другое — время остановилось, стало очень ясно и очень медленно. Медведь стоял и смотрел. Она стояла и смотрела. Буся лежала и смотрела. Три существа в лесу, на одной тропинке, и ни одно из них не двигалось.
Потом медведь фыркнул — коротко, тихо — развернулся и пошёл обратно в чащу. Тяжёлые шаги, хруст веток, и через минуту — ничего. Тишина.
Вероника выдохнула. Руки дрожали. Буся встала, потёрлась о её ногу — один раз, коротко — и пошла обратно по тропинке, оглядываясь.
Вероника пошла за ней. Быстро, не оглядываясь, прижимая Машу к себе.
Вечер
Назад добрались за двадцать минут. Вероника зашла в дом, закрыла дверь, села на кровать. Маша заснула в кенгуру, даже не проснулась. Буся прошла к миске, поела, залезла под стол и легла.
Руки тряслись ещё полчаса. Вероника налила чай, но не стала пить — стояла у окна, смотрела на поле, на лес вдалеке, и думала.
Маме позвонила только вечером. Рассказала. Мама кричала в трубку, сказала, чтобы больше в лес не ходила, что это опасно, что с ребёнком нельзя. Вероника соглашалась.
— Мам, ну я не знала. Я думала, просто пройдёмся.
— Просто пройдёмся! Ты хоть понимаешь, что могло случиться? У тебя ребёнок на груди!
— Понимаю. Больше не пойду.
— И кошку не бери в лес, ей там тоже делать нечего.
Вероника не стала спорить. Но потом подумала — Буся не убежала. Не спряталась. Лежала рядом и смотрела на медведя вместе с ней. Как будто понимала, что нужно делать — замереть, не дёргаться, ждать.
Это, конечно, можно назвать инстинктом, можно объяснить как угодно. Но Веронике в тот вечер казалось, что кошка осталась рядом не случайно. Что она знала что-то, чего не знала Вероника.
Ночью Маша проснулась в два, как обычно. Вероника кормила в темноте, на кровати, штора колыхалась от сквозняка. Буся лежала в ногах. Где-то за домом, в поле, лаяла собака. Лес стоял чёрной стеной за окном, и Вероника знала, что там, в этой темноте, ходит тот самый медведь — или другой, неважно — и ей было всё равно.
Буся мурчала. Тихо, ровно, как маленький мотор. Маша сосала, закрыв глаза.
Вероника сидела в темноте, держала дочь, слушала кошку и думала о том, что это — реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Ну, в том смысле, что кто бы поверил? Развод из-за кошки, медведь в лесу, дача под Прохоровкой. Звучит как сценарий для какого-то нелепого фильма. Но так вышло.
Она не жалела. Ни про развод, ни про Бусю, ни про то, что осталась одна с ребёнком и кошкой в съёмном домике на лето. Было трудно — да. Ночи без сна, кормление, стирка, готовка, всё одна. Но трудно — это одно. А неправильно — другое.
Буся устроилась ближе, положила голову на бедро. Маша выпустила бутылочку, засопела крепче. Вероника откинулась на подушку.
За окном — тишина. Лес, поле, небо с мелкими звёздами. Где-то там, в темноте — медведь, трава, сверчки. А здесь — двое её и кошка.
Достаточно.
Соседка
На второй неделе июля за забором появилась женщина. Вероника возилась с коляской на веранде, когда услышала — скрипнула калитка, шаги по траве, и голос:
— О, тут тоже с младенцем!
Женщина была немолодая, лет шестидесяти, в платке и выцветшем халате поверх футболки. Круглое лицо, сильные руки, тёмные глаза. Представилась — Галина Петровна, дача через два участка, приезжает каждое лето уже двенадцать лет.
— А вы, значит, Нина Павловна пригласила? — Галина Петровна подошла, заглянула в коляску. — Ого, какая хорошенькая. Сколько?
— Месяц и три, — сказала Вероника.
— Майская. Ну, сейчас самое время на воздухе. Мой внук тоже майский был — сейчас уже в школу ходит, представляете.
Галина Петровна оказалась из тех соседей, которые появляются незаметно и потом становятся частью ландшафта. Она не лезла с советами, не спрашивала лишнего — просто приходила утром с огурцами или с пирожками, сидела на веранде минут двадцать, разговаривала про погоду и про картошку, уходила. Иногда приносила книги — старые, зачитанные, с загнутыми страницами. Вероника читала вечером, когда Маша засыпала.
Буся Галину Петровну приняла на второй день. Не сразу — сначала сидела на расстоянии, наблюдала. Потом подошла, понюхала ладонь. Галина Петровна замерла, не дышала. Буся обнюхала, потерлась щекой о пальцы и ушла.
— Хорошая кошка, — сказала Галина Петровна. — У меня была такая же, серая. Тоже характерная. До последнего со мной была.
Вероника не стала спрашивать, что значит «до последнего». И так было понятно.
Алексей
В середине июля Алексей написал сообщение. Не позвонил — написал.
«Вер, я хочу видеть дочь. Это моё право. Если ты не даёшь — я буду подавать в суд на определение порядка общения.»
Вероника прочитала. Перечитала. Положила телефон на стол. Буся сидела рядом, на стуле, и смотрела на телефон с тем же выражением, с каким смотрела на всё, что вызывало у Вероники напряжение.
Она ответила через час.
«Я не запрещаю. Можешь видеться. Но не на даче и не с матерью. Приезжай в город, когда вернёмся — в августе. Согласуем время.»
Ответ пришёл быстро:
«В августе — долго ждать. Я приеду к вам на дачу.»
«Алексей, я попросила не приезжать сюда.»
«Ты не можешь решать, где я вижу свою дочь.»
Вероника закрыла переписку. Положила телефон экраном вниз. Маша заплакала в коляске — тонко, нарастающе, как сирена. Вероника взяла её, прижала к себе, зашагала по веранде. Буся сидела на перилах и следила.
Через два дня Алексей приехал.
Вероника увидела его из окна — шёл по тропинке от остановки, в светлой рубашке, с пакетом. Увидел калитку, остановился. Постоял. Потом открыл и вошёл.
Вероника вышла на крыльцо. Маша была в кенгуру, спала.
— Алёша, я просила не приезжать.
— Я хочу видеть дочь, — Алексей стоял посреди двора. Пакет с чем-то — наверное, игрушки или одежда, Вероника не стала смотреть. — Я не приехал с мамой, я один. Просто хочу посмотреть на неё.
Вероника помолчала. Потом кивнула.
— Заходи. На полчаса.
Алексей поднялся на веранду. Сел на стул, положил пакет рядом. Достал оттуда маленького плюшевого зайца — белого, с длинными ушами. Положил на стол.
— Это ей.
Вероника посмотрела на зайца. Обычный, мягкий, без этикетки. Может, сам выбирал.
— Можешь подержать, — сказала Вероника. Вынула Машу из кенгуру, передала. Осторожно, придерживая голову. Алексей взял дочь, и руки у него дрогнули — заметно, даже Вероника увидела. Прижал к себе. Маша проснулась, открыла глаза, посмотрела на отца. Не заплакала. Просто смотрела — долгим, немигающим взглядом, каким смотрят младенцы, когда ещё не понимают, что видят.
Алексей сидел молча. Вероника стояла у перил. Буся лежала на втором стуле, наблюдала.
— Она на тебя похожа, — сказал Алексей тихо.
— Все говорят — на тебя, — ответила Вероника.
Помолчали.
— Как вы тут? — спросил Алексей.
— Нормально. Тихо.
— Мама звонила, — Алексей сказал это и замолчал, будто сам не знал, зачем.
— Я знаю, — Вероника не стала развивать. — Чай будешь?
— Давай.
Вероника зашла в дом, поставила чайник. Алексей остался на веранде с Машей на руках. Через окно Вероника видела, как он держал дочь, как наклонял голову, как что-то говорил — тихо, не слышно. Буся не уходила. Лежала на стуле, задела лапой пакет, и оттуда выпал второй зайц — розовый, с бабочкой.
Вероника увидела и почему-то стало неприятно. Не из-за зайца. Из-за того, что он привёз два. Один — ей, второй — видимо, по привычке, на всякий случай. Как будто не мог прийти просто так.
Чай пили молча. Алексей сказал, что снял комнату у знакомого, что на работу ходит, что мать звонит каждый день и спрашивает про Машу. Вероника кивала. Маша уснула у него на руках — прямо там, на веранде, в тени.
Перед уходом Алексей положил розового зайца обратно в пакет.
— Это тоже ей, — сказал он. — Если захочешь — дашь.
Вероника взяла. Положила рядом с белым.
— Когда можно приехать ещё? — спросил Алексей в дверях.
— Позвони через неделю. Договоримся.
Алексей кивнул. Постоял. Открыл рот — хотел что-то сказать, потом закрыл. Спустился с крыльца, пошёл по тропинке. У калитки обернулся.
— Вер.
— Что?
— Буся… ну, я рад, что она с тобой.
Вероника не ответила. Кивнула. Закрыла дверь.
Галина Петровна про лес
Вечером пришла Галина Петровна. Принесла банку варенья — клубничное, тёмное, с целыми ягодами. Села на веранде, стала рассказывать про свой участок — что яблоня в этом году не уродила, что крот опять норы копает, что сосед слева поставил забор выше положенного и теперь тень падает на грядки.
Потом заметила белого зайца на столе.
— О, муж приезжал?
— Приезжал, — Вероника не стала уточнять.
— Померились?
— Нет. Просто дочь посмотрел.
Галина Петровна кивнула, отхлебнула чай. Помолчала.
— Я тут рассказать хотела, — начала она, глядя на лес. — Ты в лес-то не ходи больше.
Вероника подняла взгляд.
— Откуда знаете?
— Нина Павловна сказала. Ну, что медведя видели. Я её понимаю — напугалась, когда ты маме позвонила, она мне передала.
Вероника поморщилась. Мама, конечно. Не может молчать.
— Я и так не хожу, — сказала Вероника. — С тех пор ни разу.
— Правильно. Тут, знаешь, история была — лет пять назад. Мужик один, дачник, пошёл за грибами ранним утром. Один, без телефона, без ничего. Заблудился. Просто взял и заблудился — в трех шагах от тропинки свернул не туда и всё. Его трое суток искали. МЧС вызвонили, собаки, вертолёт. Нашли в овраге, в километре от дач. Замёрз, руку сломал, но живой.
— Господи.
— Выживание в лесу — это вам не шутки, — Галина Петровна сказала это серьёзно, без улыбки. — Тут лес большой, глухой. Тропинки — тропинками, а если свернёшь — шагов через сто ничего не видно, деревья плотно стоят. Особенно в глубине.
Вероника посмотрела на лес. Вечернее солнце уже низко, и деревья стояли тёмные, плотные. Она вспомнила, как шла по тропинке, как Буся бежала впереди, как трещала ветка под тяжёлой лапой. Тридцать метров. Медведь был в тридцати метрах.
— А медведей тут много? — спросила Вероника.
— Бывает. Нечасто, но бывает. В прошлом году один на огород к соседке вышел — прямо малину жрал с куста. Она с балкона орала, он ушёл. Косолапые они, но не злые, если не лезть. Ты не лезь — и всё.
— Я не лезу.
— Вот и не лезь. — Галина Петровна встала, собрала пустую чашку. — Я тебе говорю как человек, который тут двенадцать лет. Лес есть лес. Красиво, воздуха много — аambaзаходить в него нужно с головой и с телефоном.
Ночью Маша спала хорошо — четыре часа подряд, впервые за всё лето. Вероника проснулась от тишины, не сразу поняла, почему так светло. Луна. Большая, низкая, светила прямо в окно, освещала стену, кровать, кошачий силуэт на подоконнике.
Буся сидела у окна. Смотрела на лес. Не мурчала, не двигалась. Просто сидела и смотрела — на деревья, на поле, на что-то, что Вероника не видела.
— Буся, — позвала Вероника шёпотом.
Кошка обернулась. Посмотрела. Потом отвернулась снова к окну.
Вероника лежала и смотрела на неё. На лунный свет, на ровную спину кошки, на подрагивающий кончик хвоста. Где-то в лесу ухнула сова. Маша дышала ровно, тихо.
Преданность животных — штука, которую не объяснишь тому, кто не жил с зверем бок о бок. Не проCommands, не про «принёс-подал», не про служебное подчинение. Про другое — про то, что кошка, которая могла бы уйти в любую ночь, через любую форточку, в любой лес — сидит на подоконнике и смотрит наружу, но остаётся внутри. Не потому что корм. Потому что рядом — свои.
Вероника закрыла глаза. Завтра нужно было стирать, варить суп, гулять с Машей по участку, звонить акушеру по поводу прививки. Обычные дела. Жизнь — обычная, тихая, на два с половиной месяца укравшаяся от города.
А в августе — домой. Пятый этаж, узкий балкон, лифт, который гудит на третьем. Квартира, где всё своё.
