Андрей шёл к столу, как человек, который ещё не понял, что произошло. Он улыбался. Той самой улыбкой, которую обычно надевал на встречи с клиентами — расслабленной, уверенной, чуть снисходительной. В руке — телефон, на запястье — дорогие часы, которые он купил себе в прошлом году вместо того, чтобы вернуть Наталье деньги за мамин день рождения.
— Ну что, всё готово? — спросил он на ходу, обращаясь будто не к ней, а к пространству. — Мам, ты чего в дверях встала?
Галина не ответила. Просто стояла и смотрела на стол. Её лицо медленно заливалось краской — от шеи к щекам, пятнами, как это бывает у людей с давлением.
Андрей зашёл внутрь.
И замер.
Я видела, как исчезла его улыбка. Не сразу — он ещё пытался держать лицо, но глаза уже бегали по рядам красных стаканчиков, по электрическому чайнику, по дешёвой клеёнке, которую Наталья выбрала за полтора доллара в хозяйственном магазине.
— Это что? — тихо спросил он.
— Праздничный стол, — сказала Наталья. — Ты дал двести долларов. Вот стол на двести долларов.
— Ты… — он перевёл взгляд на неё, и в его зрачках мелькнуло что-то такое, чего она за восемь лет ни разу не видела. Не злость. Не растерянность. А страх. Настоящий, животный страх мужчины, который боится выглядеть плохо перед матерью.
— Наташа, — сказал он, понизив голос, — ты что устроила?
— Ровно то, что ты просил. Уложилась в бюджет. Даже сэкономила шесть долларов.
Кто-то из гостей тихо кашлянул. Женщина в бордовом пальто — кажется, тётя Андрея со стороны отца — попятилась к выходу. Мужчина с тростью, дедушка Галины, начал что-то шептать соседке.
— Я просил организовать юбилей, — процедил Андрей. — А ты выставила нас нищими.
— Ты дал двести долларов.
— Можно было добавить своих!
— Можно было. Как я делала восемь лет. Только в этот раз, знаешь, не захотелось.
Галина наконец обрела голос. Она шагнула вперёд, и каблуки её туфель громко стукнули по линолеуму.
— Наталья, — сказала она, и голос у неё был звенящий, как натянутая струна, — ты решила испортить мой юбилей? Здесь же все! Шевчуки! Коломийцы! Ты понимаешь, что после этого скажут?
— Скажут правду. Что ваш сын дал на юбилей двести долларов.
— Он много работает! — почти выкрикнула Галина. — Он не обязан считать каждую копейку!
— Зато я обязана. Я считаю уже восемь лет.
Наталья достала из сумки синюю папку. Обычную, потертую на углах, с наклейкой, которую когда-то приклеила Катя, их дочь. Надпись на наклейке почти стёрлась, но ещё читалась: «Мамина бухгалтерия».
Она положила папку на край стола, рядом со стаканчиками лапши.
— Здесь всё. Каждый чек. Каждый перевод. Каждая сумма, которую я потратила на вашу семью за восемь лет. Операция Галины — три тысячи двести. Рождество у ваших родителей — девятьсот сорок. День рождения вашего племянника — триста шестьдесят. Крестины у Ирининого младшего — тысяча сто. И так далее. Всего около двадцати четырёх тысяч долларов. Это без процентов. Без индексации. Просто то, что вы мне должны.
В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на улице кричат дети и где-то внизу хлопает дверь.
Андрей смотрел на папку. На неё. Снова на папку.
— Ты таскала это с собой? — спросил он.
— Конечно. Вдруг пригодится.
— Ты сумасшедшая.
— Возможно. Но не я просила тридцать человек и трёхъярусный торт на двести долларов.
Галина сделала ещё один шаг. Теперь она стояла совсем близко к Наталье. Между ними оставалось меньше метра.
— Убери это, — процедила она. — Сейчас же. Пока нас никто не услышал.
— А вы разве не хотели, чтобы все увидели праздник? — спросила Наталья. — Вот он. Лапша быстрого приготовления. Честная, быстрая и ровно по бюджету вашего сына.
— Я звоню в ресторан, — вдруг сказала Ирина. Она всё это время стояла у стены, держа телефон двумя руками, и её лицо было белым, как у фарфоровой куклы. — Я закажу нормальный стол. Сейчас же.
— Поздно, — тихо сказала Наталья. — Гости уже здесь. И они уже всё увидели.
Ирина набрала чей-то номер, прижала трубку к уху. Но через секунду опустила руку.
— Там не берут трубку, — сказала она растерянно.
— Значит, будет лапша, — пожала плечами Наталья. — Она, между прочим, вкусная. Особенно с кипятком.
Она подошла к чайнику, нажала кнопку. Аппарат зашумел. В тишине этот звук казался оглушительным.
Андрей схватил её за локоть. Не сильно, но цепко.
— Наташа, выйди-ка на минутку.
— Зачем?
— Поговорить.
— Говори здесь. Перед всеми. Ты же так любишь, когда семья всё видит.
Он сжал пальцы чуть сильнее.
— Я тебе один раз говорю: выйди.
— А я тебе один раз говорю: убери руку.
Они смотрели друг на друга. Между ними повисло такое напряжение, что даже Галина отступила на полшага.
— Андрей, — позвала она, — отпусти её. Не надо скандала.
— Поздно, мам. Она уже его устроила.
— Скандал устроила не я, — спокойно сказала Наталья. — Скандал устроил твой сын, когда решил, что двести долларов достаточно для тридцати гостей. Или когда не вернул мне три тысячи за вашу операцию. Или когда купил себе часы за четыре с половиной и сказал, что у него нет денег на детский сад. Вот это — скандал. А лапша — просто лапша.
Кто-то из гостей ахнул. Мужчина в сером пиджаке, стоявший ближе всех, тихо сказал жене: «Пойдём отсюда». Они начали пробираться к выходу. За ними потянулись ещё несколько человек.
Галина заметила это. В её глазах мелькнула паника.
— Стойте! — крикнула она. — Это недоразумение! Мы сейчас всё уладим!
Но никто не остановился. Люди уходили быстро, не оборачиваясь, нарочно громко переговариваясь, чтобы не слышать того, что происходит за столом.
Через три минуты в зале остались только Наталья, Андрей, Галина, Ирина и дедушка, который то ли не успел уйти, то ли не понял, что происходит.
Чайник щёлкнул. Вода закипела.
Наталья аккуратно, не торопясь, открыла один стаканчик лапши. Достала вилку. Залила кипятком. Накрыла крышечкой.
— Ужин готов, — сказала она. — Угощайтесь.
После праздника
Они вернулись домой через два часа.
Всё это время Андрей молчал. Вёл машину, глядя только на дорогу, и молчал. Наталья сидела рядом, пристёгнутая, смотрела в окно. На заднем сиденье лежала синяя папка.
Он затормозил у дома, но мотор не заглушил.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — спросил он, не поворачиваясь.
— Понимаю.
— Мать теперь не выйдет из дома месяц. Ирина в истерике. Шевчуки разнесут это по всему городу.
— Значит, в следующий раз подумаешь, прежде чем давать двести долларов.
Он ударил ладонью по рулю. Не сильно, но резко.
— Да что ты за человек такой?! Тебе же сказали: организуй! Ты могла занять, одолжить, заплатить картой! Мы бы потом разобрались!
— Мы уже восемь лет «потом разбираемся». И каждый раз это «потом» не наступает.
— Я много работаю!
— Я тоже работаю. И после работы я бегаю по магазинам, чтобы твоя мама была довольна. А по вечерам складываю чеки в папку, потому что жду, когда ты наконец вспомнишь, что должен.
Он выключил мотор. Снял часы, сунул в карман. Потом повернулся к ней.
— Ты хоть понимаешь, что сегодня ты поставила крест на наших отношениях с семьёй?
— На наших отношениях или на твоих?
— На наших. Ты — моя жена. И ты опозорила меня перед всеми.
— Нет, Андрей. Я не опозорила тебя. Я показала всем то, что ты годами прятал. Ты сам опозорился. Просто впервые это увидели не только я и твоя мама.
Он сжал челюсти. Отвернулся к окну.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, ты меня любишь.
— Я тебя любила. Пока не стала твоим бухгалтером, секретаршей, официанткой и девочкой для битья.
— А теперь?
Наталья помолчала. Потом взяла с заднего сиденья папку, прижала к груди.
— А теперь мне нужно подумать.
Она вышла из машины и пошла к дому. Он не пошёл за ней. Остался сидеть в темноте, глядя на приборную панель.
Через час Наталья позвонила Кате. Дочь была у бабушки — у своей мамы, не у Галины. Наталья попросила оставить её там до завтра.
— Мам, а что случилось? — спросила Катя. Ей было шесть, но она уже всё чувствовала.
— Ничего, котёнок. Просто мне нужно решить кое-что по работе.
— Папа злой?
— Немного.
— Он всегда злой, — вздохнула Катя. — Особенно когда бабушка звонит.
Наталья улыбнулась, хотя в груди что-то сжалось.
— Всё будет хорошо, — сказала она. — Я люблю тебя.
— И я тебя. Пока.
Она положила трубку и села на кровать.
В доме было тихо. Только холодильник гудел на кухне да часы тикали в коридоре. Она сидела в темноте и смотрела на синюю папку, которая лежала на тумбочке.
Восемь лет.
Двадцать четыре тысячи долларов.
Бесконечные «заплати пока своей картой», «я потом верну», «ты же понимаешь, сейчас сложный период».
Она понимала. Всегда понимала. Во всё входила. Всем уступала.
А сегодня впервые не уступила.
И от этого внутри было странно. Не радость. Не облегчение. Скорее пустота. Будто она долго держала в руках тяжёлый камень, а теперь бросила — и не может понять, легче ей или наоборот.
В час ночи пришло сообщение от Галины. Длинное, на несколько экранов. Слова прыгали, буквы местами сливались.
«Ты разрушила нашу семью. Андрей заслуживает лучшего. Ты всегда была ему не парой. Если бы не Катя, я бы сама выгнала тебя из дома ещё в первый год…»
Наталья прочитала до середины, потом удалила переписку. Не потому что обиделась. Просто не хотела тратить на это время.
Потом открыла банковское приложение.
Она перевела Галине шесть долларов.
С пометкой: «Остаток с юбилея. Как и обещала».
Утро нового дня
Андрей не ночевал дома. Утром она обнаружила его куртку в прихожей, но самого — нет. Наверное, уехал к матери. Или к Ирине. Или просто катался по городу, как он делал после ссор.
Наталья не стала звонить. Сварила кофе, налила себе в любимую кружку, села за стол.
Открыла папку.
Пролистала чеки, переводы, распечатки. Всё было на месте. Всё аккуратно разложено по месяцам. Она и сама не знала, зачем вела эту бухгалтерию. Может, надеялась, что однажды он увидит и скажет: «Ого, сколько. Прости. Давай я всё верну».
Не сказал.
Зато теперь сказал другое.
В десять утра позвонила свекровь. Наталья не взяла трубку. Через минуту звонок повторился. Она снова сбросила.
Потом пришло сообщение от Ирины:
«Ты довольна? У мамы давление подскочило. Вызывали скорую».
Наталья долго смотрела на экран.
Потом ответила:
«Если что — я не врач. И не банкомат. И не бесплатный ресторан».
Ирина набрала сразу, но Наталья не ответила. Отключила звук и убрала телефон в ящик комода.
Она села у окна и стала смотреть, как во дворе соседский мальчик катается на самокате. Было холодно, но он всё равно крутил круги по асфальту, раскинув руки, как крылья.
Наталья подумала о Кате. О том, как она вчера спросила: «Папа всегда злой?»
И о том, что в шесть лет дети не должны задавать такие вопросы.
В полдень пришло ещё одно сообщение. От Андрея.
«Нужно поговорить. Я заеду в два. Не делай глупостей».
Она не ответила.
Он приехал в четверть третьего. Вошёл без стука, как делал всегда. В прихожей снял ботинки, бросил ключи на полку, прошёл на кухню.
Наталья сидела за столом, перед ней стояла всё та же кружка с остывшим кофе.
— Ну и как ты провела ночь? — спросил он с порога.
— Спокойно.
— А я нет. Маме плохо. Ирина до сих пор не отошла. Я всю ночь мотался между ними.
— Мне жаль твою маму. Но не из-за меня у неё давление.
Он снял куртку, повесил на спинку стула.
— Ты собираешься извиниться?
— За что?
— За вчерашнее!
— За то, что уложилась в бюджет?
— За то, что унизила мою семью перед всеми!
Наталья посмотрела на него. Вот так, прямо, без злости.
— Андрей, твоя семья унижала меня восемь лет. Твоя мать называла меня транжирой при посторонних. Твоя сестра смеялась над моей одеждой. Твой племянник в прошлом году сказал при всех, что я «не из вашего теста». А ты стоял рядом и молчал. И знаешь, что самое обидное? Ты не молчал. Ты улыбался. Как будто они правы.
— Это просто шутки.
— Хорошие шутки. Особенно когда они звучат каждую неделю.
Он потёр лицо ладонями.
— Наташ, я понимаю, устала, накопилось. Но это же не повод устраивать цирк перед гостями. Могла просто прийти ко мне, поговорить. По-человечески.
— Я говорила. Двадцать раз. Тридцать. Сто. Ты каждый раз отвечал: «Не начинай со своими бумажками».
— Ну а сейчас что? Тебе стало легче?
Она задумалась. Потом честно ответила:
— Да. Стало легче.
Он опешил. Смотрел на неё, будто видел впервые.
— То есть тебя даже не волнует, что моя мать в больнице?
— Твоя мать не в больнице. У неё поднялось давление от того, что её сын оказался жадным при людях. Это не одно и то же.
— Да как ты можешь?!
— Могу. Потому что я видела, как Галина вчера стояла в сиреневом платье и ждала трёхъярусный торт. И как она смотрела на меня, когда увидела лапшу. В её глазах была не боль. Была злость. На то, что её план не сработал.
— Какой план?
— Тот, по которому я должна была заплатить за всё из своих, а ты бы всем рассказал, какой у тебя прекрасный сыновний долг. Я восемь лет жила по этому плану. А вчера вышла из игры.
Андрей подошёл к столу, упёрся в него ладонями, наклонился к ней.
— Ты хоть понимаешь, что после вчерашнего наши отношения могут закончиться?
— Понимаю.
— И тебя это не пугает?
— Пугает. Но не так, как раньше.
Он выпрямился. Прошёлся по кухне. Остановился у окна, сунул руки в карманы.
— Я могу уйти прямо сейчас, — сказал он, не оборачиваясь.
— Можешь.
— И забрать Катю.
Она не ответила. Он обернулся:
— Ты слышишь? Я сказал, что могу забрать дочь.
— Слышу.
— И что?
— А то, что Катя живёт здесь. И она любит свой детский сад, своих подруг, свою комнату. И если ты хочешь обсуждать опеку, то давай обсудим. Но не с позиции угрозы.
Он усмехнулся:
— Ты и здесь успела подготовиться?
— Я просто знаю тебя, Андрей. Ты всегда добиваешься своего не разговором, а давлением. Раньше это работало. Теперь — нет.
Он долго смотрел на неё. Потом сказал:
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто перестала делать вид.
Вечерняя сцена
К вечеру позвонила мама Натальи. Она была немногословна.
— Мне Галина звонила.
— И что?
— Орёт. Говорит, ты её опозорила.
— Мам, ты же знаешь, как всё было.
— Знаю. Поэтому и звоню. Ты как?
Наталья улыбнулась в трубку:
— Жива.
— Катя у меня. Гуляет с дедом, они там снеговика лепят. Не переживай.
— Спасибо, мам.
— И знаешь, что я тебе скажу? — Мать помолчала. — Я рада, что ты наконец-то это сделала. Хоть и поздно.
— Поздно?
— Восемь лет терпела. Это ж сколько здоровья угробила на этих… — она не договорила, но всё было понятно. — Ладно. Держись. Если что — приезжай.
— Хорошо, мам.
Она положила трубку, села на диван. В доме было тихо, как бывает после ссор — плотная, вязкая тишина.
Андрей снова уехал. Теперь точно к матери. Наталья не спрашивала.
Она просто сидела и смотрела на синюю папку, которая теперь лежала на журнальном столике.
Восемь лет.
Иногда ей казалось, что она проспала эти годы. Что не жила, а выполняла чужой план. И вот теперь, впервые за долгое время, она не знала, что будет завтра. Но это незнание почему-то не пугало.
Она встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Уставшее лицо, тёмные круги, волосы, собранные в неаккуратный пучок. Обычная женщина тридцати четырёх лет.
Но в глазах — спокойствие.
Она надела пальто, взяла ключи и вышла из дома. Во дворе пахло морозом и дымом — где-то топили печь. Под ногами хрустел снег.
Она дошла до маленького магазинчика на углу, купила пачку сока и стаканчик вафель. Просто так. Для себя.
Продавщица, знакомая тётя Люда, спросила:
— Что-то ты поздно. Андрей-то где?
— У мамы, — ответила Наталья.
— А-а. Ну, это он у неё частый гость в последнее время.
Наталья замерла с банкнотой в руке.
— В каком смысле?
Тётя Люда поправила платок, отвела глаза:
— Да нет, это я так. К слову. Хотя… — она понизила голос. — Ты бы поинтересовалась, куда он ездит по четвергам.
— По четвергам?
— Ну да. Я его раза три видела. Едет в сторону Солнечного. И возвращается поздно. А вчера так вообще…
— Что — вчера?
Тётя Люда замялась.
— Да не бери в голову, Наташ. Может, показалось.
Наталья положила деньги на прилавок, взяла сок и вафли. Вышла на улицу.
Стояла у входа, смотрела на тёмную дорогу, уходящую к Солнечному. В голове крутились слова продавщицы.
Она не стала ничего выдумывать. Не стала звонить и устраивать сцены. Просто вернулась домой, поставила чайник, села за стол.
И открыла телефон.
Чужие следы
Она не собиралась следить. Правда.
Но слова тёти Люды не выходили из головы. «Ездит в сторону Солнечного». «Возвращается поздно». «Вчера так вообще…»
Наталья открыла камеры домофона. Их ставил Андрей два года назад, после того как у соседей взломали гараж. Камеры записывали всё: подъезд машины, ворота, калитку.
Она пролистала архив за последний месяц.
По четвергам Андрей действительно уезжал. Обычно около семи вечера. Возвращался после полуночи. Иногда позже.
Наталья помнила эти четверги. Он говорил: «Задерживаюсь с клиентами», «Деловая встреча», «Ужин с инвесторами». Она не придавала значения. А теперь листала записи и видела: в те четверги он садился в машину не в офисном костюме, а в обычной куртке. Иногда без галстука. Один раз — с цветами в руке.
С цветами.
Она остановила запись, увеличила.
Да. Букет. Небольшой, обёрнутый в крафтовую бумагу.
Наталья откинулась на спинку стула.
В груди что-то ёкнуло, но не так, как она ожидала. Без слёз, без истерики. Просто усталое, горькое подтверждение.
Она открыла приложение «Найти телефон» — семейный доступ, который они настроили когда-то для Кати, но так и не отключили. Андрей об этом, похоже, забыл.
Точка на карте.
Солнечный.
Улица Осиновая, 14.
Она набрала адрес в поиске. Выпал небольшой двухэтажный дом. Частный сектор. Аккуратный забор, кованые ворота.
Наталья долго смотрела на экран.
Потом закрыла приложение, погасила свет и пошла спать.
Утром она позвонила Кате, поговорила с мамой, сварила кофе. Потом открыла ноутбук и нашла номер адвоката, которого ей когда-то рекомендовала подруга. Та самая, что развелась три года назад и всё время повторяла: «Наташка, не будь дурой, всегда имей запасной план».
Тогда она смеялась.
Теперь — набирала номер.
Разговор с адвокатом
Адвоката звали Марина. Она оказалась сухой, деловой, с низким голосом и манерой говорить коротко.
— Записывайтесь на консультацию. Приходите с документами. Брак, ребёнок, имущество. Квартира на кого?
— На него.
— А вы?
— У меня доля в маминой квартире. И машина на мне.
— Дети?
— Одна. Шесть лет.
— Работаете?
— Да. Официально.
— Уже хорошо. Приходите. Разберёмся.
Наталья записалась на приём, положила трубку и вдруг почувствовала, как задрожали руки.
Она не знала, что будет дальше. Но впервые за восемь лет у неё появился не просто план, а что-то более важное — право на него.
Возвращение Андрея
Андрей вернулся через три дня.
Она как раз кормила Катю ужином. Дочь сидела в пижаме, рисовала на салфетке ёлочку и рассказывала, как в саду мальчик Даня поспорил с ней, кто быстрее всех скатится с горки.
Андрей вошёл, не позвонив. В прихожей снял ботинки, крикнул:
— Я дома!
Катя соскочила со стула, побежала к нему:
— Папа!
Он подхватил её, закружил. Наталья смотрела из кухни, как он обнимает дочь, и думала, что вот этот человек — чужой. Совсем чужой. И как странно, что она так долго этого не замечала.
— Ужинать будешь? — спросила она ровно.
— Не откажусь.
Он сел за стол. Катя примостилась рядом, начала рассказывать про горку. Андрей слушал, кивал, но глаза у него были напряжённые. Он ждал, когда дочь уйдёт в свою комнату.
Дождался.
— Наташ, я подумал. Давай не будем рубить с плеча. Семья — это важно. Надо мириться.
— С кем? — спросила она, собирая тарелки.
— Со всеми. С мамой. С Ириной. С тобой.
— Я ни с кем не ссорилась. Это твоя мать писала мне сообщения на четыре экрана.
— Она переволновалась. У неё возраст.
— У неё всегда возраст.
Андрей вздохнул:
— Ну что ты начинаешь? Я же с миром пришёл.
— А раньше ты откуда пришёл? С Осиновой, 14?
Он замер. Вилка выпала из его руки, звякнула о тарелку.
— Что?
— Я говорю: ты с Осиновой, 14? Из Солнечного?
Он побледнел. Вот так, резко, до корней волос.
— Ты следила за мной?
— Нет. Просто увидела записи с камер. Ты уезжал каждый четверг. С цветами. Возвращался под утро. А вчера вообще не приезжал.
— Я был у мамы!
— Твоя мама живёт в другом конце города.
Он вскочил из-за стола.
— Ты что, проверяла мой телефон?!
— Нет. Я просто сложила два и два. И у меня получилось не четыре.
— Наташ, это не то, что ты думаешь!
— А что я думаю?
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Это просто знакомая. Мы… общаемся.
— Общаетесь по четвергам. С букетом. В частном доме.
— Она переживает развод. Я её поддерживаю.
— Поддерживаешь. — Наталья поставила тарелки в раковину, повернулась к нему. — А меня кто поддержит, Андрей? Когда твоя мать меня унижает, а ты стоишь рядом и улыбаешься? Когда ты требуешь праздник на двести долларов? Когда ты пропадаешь по четвергам, а я сижу с Катей, проверяю уроки, готовлю тебе еду и жду, когда ты соблаговолишь вернуться?
— Это другое!
— Конечно, другое. Ты — мужчина. Тебе можно. А я — жена. Мне нельзя.
Он провёл ладонью по лицу. Сел обратно на стул.
— И что теперь?
— Не знаю. Но я записалась к адвокату.
Он поднял голову:
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Из-за чего? Из-за какой-то лапши?
— Из-за всего. Лапша — это просто последняя капля. И ты это знаешь.
Он долго молчал. Потом сказал тихо:
— Я не хочу разводиться.
— А я не хочу жить с человеком, который считает меня пустым местом.
— Я так не считаю.
— Считаешь. Иначе бы не переводил двести долларов на юбилей своей матери.
Он снова замолчал. На кухне тихо гудел холодильник. В комнате Кати работал телевизор — там смеялись мультяшные герои.
— Я могу измениться, — сказал он наконец.
— Можешь. Но я не обязана ждать.
Она вытерла руки полотенцем, прошла в комнату, села на диван. Он пошёл за ней.
— Наташ, давай попробуем. Ради Кати.
— Катя уже спросила меня, почему папа всегда злой. По-твоему, это нормально?
— Я не всегда злой.
— Ты злой всегда, когда речь заходит о деньгах для нас. Для своей семьи. Зато для мамы, сестры, племянников — ты щедрый. Только платила за всё я.
— Я зарабатываю больше тебя!
— Но не потратил на семью ни копейки своих. Всё — с моей карты.
Он сжал кулаки. Потом резко выдохнул.
— Ладно. Допустим, я виноват. Что ты хочешь?
— Правды.
— Какой?
— О женщине с Осиновой, 14. О твоих четвергах. О том, куда уходят деньги. Обо всём.
— Ты правда этого хочешь?
— Да.
Он смотрел на неё долго. Потом опустил глаза.
— Её зовут Аля. Мы познакомились в прошлом году на корпоративе.
— И?
— И у нас… отношения. Уже полгода.
