Утро после
Бабка Аня завязала платок тугим узлом под подбородком, одёрнула пальто и, не глядя на деда, вышла из избы. Дверь за ней закрылась негромко, но Стёпа вздрогнул, будто от удара.
Он остался сидеть за столом.
Часы тикали. В доме пахло вчерашними щами и холодной золой из печи. Где-то на улице коротко гавкнула соседская собака и замолчала.
Дед не знал, куда она пошла. Может, к Кузьмичу. Может, просто со двора, чтобы не видеть его. Он бы на её месте, наверное, ушёл бы насовсем. Или выгнал бы его самого.
Прошло, наверное, около часа. А может, больше — он не следил за временем. Просто сидел, сложив руки, и смотрел в одну точку на столе, где под клеёнкой проступал старый выжженный круг от горячей сковороды.
Когда дверь снова открылась, дед вздрогнул.
Бабка Аня вошла, неся в руках пустой подойник. Она поставила его у порога, размотала платок и повесила на гвоздь. Пальто сняла молча, одёрнула рукава кофты и только после этого бросила на Стёпу короткий взгляд.
— Встань, — сказала она.
Он поднялся. Ноги были ватные, спина затекла от долгого сидения в одной позе.
— Иди умойся. И побрейся. Щетина у тебя уже седая, как у старика. Выглядишь хуже пугала.
Стёпа растерянно провёл ладонью по подбородку. Колючая. Он и забыл, когда брился последний раз.
— Зачем? — тихо спросил он.
— Иди, я сказала.
Он подчинился. Налил в таз холодной воды, опустил туда руки и долго не мог заставить себя поднять глаза на своё отражение в маленьком зеркале, висевшем над умывальником. Но потом всё же заставил.
Из зеркала на него смотрел чужой человек. Опухшее лицо, красные от бессонницы глаза, ввалившиеся щёки. Седые волосы торчали в разные стороны. Он взял мыло, намочил помазок и начал намыливать подбородок. Рука дрожала так, что пена срывалась вниз, на рубаху.
Пока он брился, бабка Аня ходила по избе. Он слышал, как она открывает и закрывает дверцы буфета, как звякает чайник, как скрипят половицы под её неторопливыми шагами.
Когда Стёпа наконец вышел из-за занавески, где стоял умывальник, на столе уже стояла кружка с чаем и лежал ломоть чёрного хлеба с куском сахара.
— Ешь, — сказала бабка Аня, не оборачиваясь. Она стояла у окна, глядя во двор.
Он сел. Откусил хлеб, но тот встал поперёк горла. Чай тоже не лез. Дед отодвинул кружку и уставился в стол.
— Ешь, — повторила Аня тем же ровным голосом. — Тебе силы нужны будут.
Стёпа поднял голову, но ничего не спросил. Что-то в её тоне было такое, отчего внутри всё сжалось ещё сильнее. Не кричала. Не плакала. Словно и не было ничего. Словно он не корову проиграл, а мешок картошки.
Он заставил себя съесть хлеб, выпил половину кружки. Руки всё равно дрожали.
Аня наконец повернулась от окна и села напротив.
— Теперь слушай меня, Стёпа, — начала она. — Говорить я буду один раз. Перебивать не смей.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Корову у Кузьмича мы заберём. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но Зорька будет снова стоять в нашем хлеву. Ты понял?
Стёпа медленно поднял голову. В глазах у него было полное непонимание.
— Как?.. — выдохнул он.
— Как-нибудь, — отрезала Аня. — Но заберём.
Она встала и начала убирать со стола. Взяла его недоеденный хлеб, завернула в полотенце и убрала в буфет. Кружку поставила к раковине. Всё делала спокойно, чётко, как делала каждый день, будто и не случилось ничего.
Потом снова остановилась у окна.
— А сейчас возьми себя в руки. Пойдёшь к Кузьмичу. Поговоришь. Не забирать корову — просто поговорить. Скажешь, что подумал ещё раз, что предлагаешь деньги. Сумму не называй. Скажи, что займёшь. Что готов отдать частями. Посмотри, что он ответит.
— Аня, да не отдаст он, — глухо проговорил дед. — Ты Кузьмича не знаешь, что ли? Ему удовольствие важнее денег. Он же весь светился, когда Зорьку уводил.
— Вот и посмотрим, что для него важнее, — ровно ответила бабка. — Иди. Но до этого — приведи себя в порядок. Глаза мне там не поднимай. Размякнешь — он сразу это почует.
Стёпа встал. Внутри всё перемешалось: стыд, страх, надежда, какая-то смутная злость на самого себя. Он надел чистую рубаху, которую Аня молча положила на край стола. Потом натянул сапоги, взял шапку и уже у двери обернулся.
— Аня…
— Иди, — перебила она. — Поговорим после.
И он пошёл.
Разговор с Кузьмичом
Дорога до Кузьмича занимала минут двадцать, если идти через поле. Но дед пошёл в обход, по краю деревни, мимо заброшенного колодца, лишь бы не встречаться ни с кем. Утро было пасмурное, тяжёлое. Низкие облака висели над крышами, воздух был сырой, пропитанный запахом прелой листвы и дыма из чьей-то печной трубы.
Дом Кузьмича стоял на пригорке. Высокий забор, крепкие ворота, за ними — гулкий лай пса. Когда-то Кузьмич держал двух собак, но одну загрызли волки, вторая осталась — большой кобель серой масти, вечно сидевший на цепи.
Стёпа остановился у калитки, не решаясь войти. Пёс залился ещё громче. Через минуту на крыльцо вышел сам Кузьмич, без шапки, в накинутой на плечи телогрейке. Увидел Стёпу и присвистнул.
— О, Степан! Какими судьбами? Не рано ли для гостей?
Кузьмич осклабился, сунул руки в карманы и не спеша спустился по ступеням. Пёс за его спиной продолжал рваться с цепи, но Кузьмич даже не обернулся.
— Молчи, Барс, — бросил он через плечо, и пёс, гавкнув ещё пару раз, умолк.
Стёпа переминался с ноги на ногу. Шапка в руках. Пальцы крутили её по кругу. Он чувствовал, как горят уши, и как тяжело дышать, будто грудь сдавило железным обручем.
— Ну, проходи, — Кузьмич кивнул на калитку. — Чего встал? Я тебя не съем.
Дед шагнул во двор. Кузьмич посторонился, пропуская его, и пошёл следом, не переставая усмехаться.
— Присаживайся, — он махнул рукой на лавку, стоявшую у стены дома, под окнами. — Рассказывай, с чем пришёл.
Стёпа сел. Кузьмич остался стоять, скрестив руки на груди. Глаза у него были спокойные, сытые, смотрели с прищуром, как у кота, который уже поймал мышь и теперь не торопится её придушить.
— Я это… — начал дед и запнулся. — По поводу коровы.
Кузьмич хмыкнул.
— Догадался. Что, баба твоя пилить начала?
Стёпа сглотнул.
— Она не пилит.
— Ну-ну, — Кузьмич покачал головой. — Все они пилят. И твоя тоже. Просто ты, может, не слышишь уже.
Он рассмеялся, но Стёпа даже не улыбнулся. Поднял глаза и выдавил из себя то, ради чего пришёл.
— Слушай, Кузьмич… Я же виноват, знаю. Карты есть карты. Только… может, договоримся как-то по-другому? Деньгами отдам. В долг займу. Частями могу. Всё лучше, чем корову держать.
Кузьмич выслушал молча. Потом подошёл к лавке и сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы заглянуть Стёпе в лицо.
— Деньги у тебя откуда, а? — спросил он спокойно. — У вас же ни кола ни двора. Пенсии копеечные. Что ты займёшь и у кого?
— Найду.
— У кого?
Стёпа молчал.
— Во-от, — протянул Кузьмич. — То-то и оно. Негде тебе взять. А коровка хорошая, молочная. Я её ещё вчера разглядел. И вымя, и стать. Такая корова на дороге не валяется.
Он поднялся и снова встал перед дедом, глядя сверху вниз.
— И потом, Степан, сам подумай. Ну отдам я тебе корову за деньги, а другой раз ты что поставишь? Дом? Огород? Жену в карты, как в старину бывало? Нет уж. Пусть это будет тебе урок. Зорька теперь моя. А долг свой ты мне заплатил сполна.
Стёпа сжал кулаки на коленях. Хотелось вскочить, вцепиться Кузьмичу в грудки, орать, требовать. Но он понимал, что это бессмысленно. Да и силы, какие были, ушли вчерашней ночью вместе с коровой.
Он медленно поднялся.
— Ладно, — тихо сказал. — Понял.
— Вот и славно, — кивнул Кузьмич. — И бабке своей передай: если придёт разбираться, шуметь не дам. У меня всё по совести.
Стёпа ничего не ответил. Надел шапку и пошёл к калитке. Кузьмич смотрел ему вслед, засунув руки в карманы.
Уже у калитки дед обернулся.
— А если корова захворает? Или молоко пропадёт?
Кузьмич пожал плечами.
— Тогда сама будешь виновата. Я-то у неё что, сглазить успею?
Стёпа сплюнул под ноги, дёрнул на себя калитку и вышел.
Пустой хлев
Домой он шёл тем же путём — мимо колодца, по краю поля. Ветер усилился, шапку то и дело срывало с головы. В висках стучало.
Он не знал, как теперь смотреть Ане в глаза. Не знал, что ей сказать. Вся её надежда на то, что он «поговорит», разбилась о Кузьмичову усмешку. И он опять оказался пустым местом. Опять вернулся ни с чем.
Когда Стёпа вошёл во двор, бабка Аня стояла у хлева. Она уже успела убрать там всё: вынесла навоз, вымела пол, собрала старую подстилку в кучу у забора. Дверь хлева была распахнута настежь. Внутри — пусто.
Аня услышала его шаги, но не обернулась.
— Ну что? — спросила она.
— Не отдаст.
Пауза.
— Что сказал?
Стёпа стащил шапку, вытер лоб рукавом.
— Сказал, что деньги у меня неоткуда. А урок, мол, полезнее будет.
Аня медленно кивнула, будто и не ждала другого ответа. Она ещё какое-то время смотрела на пустую кормушку, потом взяла ведро и пошла к дому.
— Садись, ешь, — бросила через плечо. — Потом дров наколоть надо.
Дед так и замер у входа в хлев. Ему вдруг стало не по себе. Внутри всё холодное и чужое. Даже запах другой. Раньше здесь пахло тёплым молоком и навозом, а теперь — сыростью и пустотой. Он постоял ещё немного, провёл рукой по дверному косяку, на котором остались следы от рогов Зорьки. Потом закрыл дверь на щеколду и пошёл в избу.
За столом он снова не мог есть. Ковырял ложкой в тарелке супа, смотрел в одну точку.
Аня сидела напротив и спокойно ела. Лицо у неё было уставшее, но спокойное. Только морщины возле рта стали резче, глубже.
После обеда она вдруг спросила:
— Куда Кузьмич корову определил?
— Понятия не имею.
— В стадо гонял уже?
— Говорил, что разглядел её вчера. Вряд ли в стадо сегодня не пустил.
Аня отставила тарелку и посмотрела на деда.
— Значит, вечером поведёт заворачивать.
— Ну и что?
— А то, что я пойду и посмотрю. Какая она. Не зашиб ли он её, не перепугал ли.
Стёпа покачал головой.
— Не ходи, Аня. Только себя растравишь.
— А ты мне не указывай, — резко ответила она. — И вообще, помолчал бы. Не тебе теперь решать, куда мне ходить.
И ушла в другую комнату.
Дед остался один. За окном моросил мелкий дождь. По стеклу стекали капли, оставляя неровные дорожки. Он смотрел на них и думал о том, как быстро всё сломалось. Ещё вчера утром в хлеву мычала Зорька, а на столе стоял кувшин с молоком. Ещё вчера Аня, может, и не смотрела на него с любовью, но и с презрением не смотрела. Ещё вчера он был просто стариком, которому не везло в карты, но везло в жизни. А теперь — пропащий человек. Такой, от которого ждать нечего.
Вечером Аня действительно собралась. Надела серое пальто, старый шерстяной платок. Взяла с собой пустую авоську, будто собиралась в магазин.
— Я к клубу пройдусь, — сказала она, не глядя на деда.
Стёпа хотел возразить, но промолчал. Просто кивнул.
Она вышла, а он остался в избе. Ходил из угла в угол, не знал, куда себя деть. Потом сел на стул у окна и стал ждать.
Вечер у клуба
Клуб — старое деревянное здание в центре деревни. Раньше там показывали кино, теперь по вечерам собиралась молодёжь, а днём иногда проходили собрания. Рядом с клубом был пустырь, на котором обычно и собирали стадо перед выгоном и после возвращения.
Аня подошла туда уже затемно. Небо потемнело, дождь перестал, но воздух был сырой и холодный. На пустыре уже топтались несколько женщин с бидонами и подойниками. Кто-то кутался в тёплые платки, кто-то зябко прятал руки в карманы телогреек.
— Аньк, ты чего это? — окликнула её соседка Вера Степановна, невысокая круглолицая женщина лет шестидесяти. — Вы разве корову уже встречаете? Я думала, вы Зорьку всегда раньше забирали.
Аня стиснула ручку авоськи, поджала губы.
— Сейчас не забираем, — ответила она ровно.
— А чего?..
— Потом расскажу, Вера.
Вера Степановна переглянулась с другой женщиной, стоявшей рядом, но расспрашивать не стала. Чувствовала — не надо.
Вскоре на дороге послышался шум: мычание, хлопки кнута, окрики пастуха. Стадо возвращалось. Коровы шли не спеша, усталые, с тугими вымями. Их встречали хозяйки, разбирали по дворам, переговаривались.
Аня стояла чуть в стороне и высматривала Зорьку.
Завидев свою корову, она почувствовала, как внутри всё сжалось.
Зорька шла в общей массе, понурив голову. Вымя у неё было переполнено, она ступала тяжело. Когда проходила мимо Ани, подняла голову и тихо, протяжно замычала. Остановилась, потянулась мордой в её сторону.
Аня сделала полшага вперёд и замерла. Пальцы ещё крепче стиснули авоську. Она не могла подойти. Не имела права. Корова теперь не её.
А Зорька всё стояла, смотрела на неё большими тёмными глазами, хвостом махнула раз-другой. Потом сзади раздался голос:
— Пошла давай! Чего встала?
Это подошёл племянник Кузьмича. Тот самый здоровый парень. Он дёрнул Зорьку за верёвку и повёл дальше, в сторону дома Кузьмича.
Аня ещё какое-то время смотрела им вслед.
Парень шёл широко, размашисто, корова еле поспевала за ним. Зорька несколько раз обернулась, и каждый раз у Ани подкатывал к горлу ком.
— Так вот оно как, — тихо сказала ей Вера Степановна, подойдя сзади. — Всё же Кузьмич забрал?
Аня не ответила. Только кивнула.
— Ах ты господи… Ну, ваш-то дед, конечно, начудил. Теперь и молока не будет, и с хозяйством беда. А Кузьмичу что? Ему чужая беда как майский мёд.
Аня резко повернулась к ней.
— Не смей так про него, — отрезала она. — Дед мой, сам разберусь. А Кузьмич пусть не радуется раньше времени.
Вера Степановна от неожиданности даже отступила на шаг.
— Да я ж ничего… Я ж по-доброму…
— По-доброму — это когда слова жалеешь, а не языком треплешь.
И Аня, не прощаясь, пошла в сторону дома.
Планы Ани
Дома было тепло. Стёпа протопил печь и теперь сидел у неё, глядя в огонь. Когда Аня вошла, он обернулся.
— Ну как?
— Никак. Стояла, смотрела. Она меня узнала. Мычала.
Аня сняла пальто, повесила его у двери, поправила платок. Потом прошла к печи и встала рядом, протянув к огню озябшие руки.
Стёпа молчал. Он видел, как мелко дрожат её пальцы, как она сжимает их в кулаки, чтобы унять дрожь.
— Вымя переполнено, — тихо сказала Аня. — Они её поздно доить будут. А если он, зараза, передоит не умеючи, мастит начнётся.
— У Кузьмича племянник, что ль, доить будет?
— А я почём знаю, кто у него там доить умеет. У него жены нет. Некому.
Она замолчала, глядя в огонь.
— Завтра утром пойду к нему, — сказала Аня после паузы.
Стёпа поднял на неё глаза.
— Зачем?
— Предложу сама доить. Скажу, что пока корова привыкает к новому месту, я могла бы помогать. Хоть какое-то молоко, хоть уход. Не то ведь загубят животину.
Дед покачал головой.
— Не согласится.
— А я и спрашивать его не буду, как милости просить. Скажу, что молоко пополам. Половина ему, половина нам. Он жадный. Согласится.
Стёпа долго молчал, уставившись в пол. Потом глухо проговорил:
— Может, ну её… Проживём без молока. Картошка есть, хлеб есть. Как-нибудь…
— Ты-то проживёшь, — резко перебила Аня. — А мне в холодную зиму без молока, без творога, без сметаны — что глодать? У нас запасов нет, пенсию до конца ноября дотянуть надо. Сам всё знаешь. Да и не в молоке дело.
Она повернулась к нему.
— Это наша корова. Я её вот этими руками растила. С той поры, как тёлочкой взяли. И я её так просто не отдам. Заберу назад.
Стёпа посмотрел на неё так, будто видел впервые за много лет.
Лицо у Ани было суровое, усталое, но не сломленное. Ни слёз. Ни истерик. Только какая-то железная, несгибаемая решимость, которую он давно перестал замечать.
— Ладно, — тихо сказал он. — Делай, как знаешь.
— А ты не сиди сложа руки, — добавила она. — Сходи завтра к пастуху. Узнай, как там Зорька в стаде. Не отбивалась ли, не лягалась. Заодно послушаешь, что в деревне говорят.
— А чего про меня могут говорить?
— Мало ли. Слушай и запоминай.
Стёпа хотел сказать, что не пойдёт. Стыдно. Но промолчал. Кивнул.
Ночью он опять почти не спал. Лежал, слушал, как Аня ворочается с боку на бок, как скрипит старая кровать, как за окном шумит ветер. Ему казалось, что он слышит даже то, как вдалеке, у Кузьмича, мычит Зорька. Но это, конечно, только казалось.
Утро у Кузьмича
Аня встала затемно. Затопила печь, замесила тесто на лепёшки, поставила вариться картошку. Всё это она делала быстро, ловко, по привычке. В доме пахло дымом, сырым деревом и квашней.
Стёпа проснулся, когда она уже собиралась. На ней было то же серое пальто, тёплый платок, на ногах — старые валенки. В руке — бидон для молока.
— Ты куда сейчас? — спросил он хрипло.
— К Кузьмичу. Пока он дома не уехал. Встал, наверное, уже.
— Аня, подумай ещё раз…
— Всё обдумано.
Она вышла.
Дорога до Кузьмича раскисла после вчерашнего дождя. Глина налипала на валенки, идти было тяжело. Аня шла, не глядя под ноги, думая о том, что скажет. Она знала, что главное — не сорваться. Не дать себя унизить. Не жаловаться.
Кузьмич как раз выходил из хлева, когда она вошла во двор через незапертую калитку. Пёс рванулся на цепи, но, увидев, что Кузьмич не подаёт сигнала, замолчал и лишь глухо рычал.
Кузьмич вытер руки о штаны и усмехнулся.
— О, и бабка пожаловала. Доброе утро, Анна Васильевна.
— Здравствуй, — сухо ответила Аня.
Она встала посреди двора, держа бидон перед собой, как некий щит.
— Ну и чего тебе? — поинтересовался Кузьмич. — Неужели тоже деньги предлагать будешь?
— Нет. Деньги мне предлагать нечего.
— Тогда что?
Аня помолчала, глядя ему прямо в глаза.
— Я пришла доить корову.
Кузьмич даже засмеялся.
— Чего-чего?
— Зорька у тебя всего день. Вымя у неё нежное. Если доить неправильно, корова пропадёт. У тебя ни бабы, ни тётки никакой. Кто доить будет? Племянник? Много он понимает?
Кузьмич перестал улыбаться. Прищурился.
— Допустим. А тебе какая печаль? Корова-то моя.
— Твоя, — согласилась Аня. — Поэтому и предлагаю так: я хожу к тебе утром и вечером, дою Зорьку сама. Молоко пополам. Половина тебе, половина мне.
Кузьмич хмыкнул, покачал головой.
— Ишь ты. Хитрая какая. Выходит, я корову выиграл, а доить её будет чужой человек, да ещё и молоком делиться?
— А что ты сам-то с ней делать будешь? — спокойно спросила Аня. — Посмотри, ты её уже вчера поздно подоил, да не так. Она беспокойная была. У неё и вымя тёплое. Доведёшь до мастита — будешь корову на мясо резать. Оно тебе надо?
Кузьмич молчал. Он сверлил Аню взглядом, что-то прикидывая.
— А с чего ты взяла, что я её неправильно дою? — наконец спросил он.
— Я вчера видела. Она тяжёлая шла. Потом вымя у неё переполнено. Если бы нормально подоили, такого б не было.
Кузьмич сплюнул в сторону.
— Допустим. И что ты хочешь за это? Только половину молока?
— Только.
— Не верится.
— Мне корова дороже, чем молоко.
Она сказала это просто, без пафоса. И Кузьмич вдруг перестал ухмыляться. Посмотрел на неё серьёзно, изучающе.
— А Степан твой в курсе, что ты сюда пришла?
— В курсе.
— И не против?
— Он со мной согласен.
Кузьмич скрестил руки на груди, пожевал губу.
— Ну, допустим, я соглашусь. Тогда что? Ты два раза в день сюда ходить будешь, как к себе домой?
— Буду, — кивнула Аня. — В дождь и в снег. Мне не привыкать.
— А если я молоко всё себе заберу? Скажу, что передумал?
— Тогда я пойду к фельдшеру и скажу, что у тебя корова без присмотра. Он у нас дотошный, сам знаешь. Проверки начнутся. Ветеринарная служба, санитарный паспорт. Не думаю, что тебе это нужно.
Кузьмич недобро усмехнулся.
— Угрожать мне вздумала?
— Нет. Просто объясняю, что выгоднее.
Во дворе повисла пауза. Пёс звякнул цепью, переступив лапами. Где-то в хлеву тихо замычала Зорька, и Аня на мгновение прикрыла глаза.
— Ладно, — неожиданно легко согласился Кузьмич. — Ходи. Доить будешь утром в шесть и вечером в восемь. Половину молока — в твой бидон. Но если опоздаешь хоть раз — всё. Больше не приходи.
— Не опоздаю, — ровно ответила Аня.
Она повернулась и пошла к калитке. Уже у выхода Кузьмич окликнул её:
— Эй!
Аня обернулась.
— Ты и навоз за ней убирать будешь?
— Буду.
— Ну, тогда посмотрим.
Аня вышла за калитку и только там выдохнула. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Но она не остановилась, не оглянулась. Пошла дальше, глядя под ноги, чувствуя, как под валенками хлюпает грязь.
Будни
Так и пошло.
Каждое утро, в темноте, Аня выходила из дому и шла к Кузьмичу. Сквозь промозглый холод, через слякоть, мимо спящих домов с тёмными окнами. Иногда её провожал лай собак, иногда — тихое позвякивание бидона в руке.
Кузьмич обычно не выходил. Оставлял дверь хлева открытой. Иногда поджидал её у крыльца, зевая, закутанный в старый тулуп. Иногда вообще не показывался.
Аня заходила в хлев, садилась на низкую скамеечку, подставляла подойник, и Зорька сразу поворачивала к ней голову, тянулась мордой, тихо и узнающе мычала. Это было как их общий секрет. Аня гладила её по крутому боку, шептала что-то неслышное, и потом начинала доить.
Молоко лилось в подойник с привычным шумом — ц-ц-ц. Густое, белое, тёплое. Аня закрывала глаза и дышала этим запахом, как в прежние годы, когда корова стояла в их собственном хлеву.
Потом она выливала половину молока в бидон Кузьмича, который он ставил у входа, а вторую половину — в свой. Накрывала свой бидон тряпкой и уходила.
