Роман и Егор почти безвылазно находились в больнице: операции, уколы, капельницы, бесконечные консультации. Пахло лекарствами и стерилизацией — этот запах въелся в одежду так, что даже дома Рома чувствовал его, хотя менял футболки по три раза на дню.
Палата была маленькой. Две койки, тумбочка, стул. На подоконнике стояла пластмассовая кружка, которую Егорка принес из дома — синяя, с динозавром. Он её очень любил, и Рома взял её с собой в тот первый день, даже не думая. Просто схватил со стола, когда собирался в больницу. Кружка стояла на подоконнике и потихоньку запылилась.
— Пап, а когда мы поедем домой?
Этот вопрос звучал каждый день. Сначала Рома отвечал что-то ободряющее, старался улыбаться. Через неделю голос начал срываться.
— Скоро, сынок. Врачи говорят — надо подлечиться.
Егор смотрел на него своими большими глазами, и Роме казалось, что сын видит его насквозь. Что он знает всё, просто молчит.
— А мама? — вдруг спросил Егор на восьмой день. — Она когда приедет?
Рома замер. Он стоял у окна, спиной к сыну, делал вид, что смотрит на двор. Хотя на улице давно стемнело, и за окном была только чернота и тусклый свет фонаря.
— Мама… она сейчас не может. Но она тебя очень любит. Ты же знаешь.
— Я знаю, — тихо сказал Егор.
Больше он не спрашивал про маму. Никогда. Роман ждал, что сын поднимет этот вопрос снова, но тот молчал. И это молчание было страшнее любых вопросов.
Первая ночь дома
Через три месяца их выписали. Не окончательно — процедуры продолжались, но врачи сказали, что дома будет лучше для психологического состояния.
Рома привёз сына в квартиру, где они жили с Леной. Всё было как раньше: её вещи на полке в ванной, её халат на крючке в прихожей, её книги на тумбочке у дивана. Егорка не мог ходить — пока не мог, — и Рома переносил его с кровати на коляску, с коляски на диван.
— Пап, а мои машинки?
Рома достал из шкафа коробку с игрушками. Егор перебирал их, ставил на колени, что-то бормотал. А Рома стоял в дверях и смотрел. Он не мог заставить себя войти, не мог сесть рядом, не мог прикоснуться. Просто стоял и смотрел, как его сын играет, и внутри всё переворачивалось.
— Пап, ты чего? — спросил Егор, заметив его.
— Ничего, сынок. Я просто… — Рома не договорил. Он отвернулся и вышел на кухню.
Там он стоял у плиты, сжимая край стола так сильно, что побелели костяшки. Ему хотелось закричать. Или разбить что-нибудь. Или просто упасть на пол и не вставать.
Вместо этого он открыл холодильник, достал яйца и сделал омлет. Потому что сын должен был поесть.
Звонки отца
Борис Дмитриевич звонил. Сначала каждый день. Роман сбрасывал. Потом реже — раз в неделю. В трубке раздавался голос:
— Рома, ты должен меня выслушать. Ты вообще в курсе, что происходит с делами? Ты про бизнес забыл?
— Не твоё дело, — отвечал Роман и клал трубку.
Он действительно забыл про бизнес. Про деньги, про долги, про партнёров. На счетах что-то капало, но он даже не проверял — хватало на больницу, на лекарства, на еду. Он перестал следить за новостями, перестал отвечать на звонки от коллег. Мир сузился до размеров палаты, потом квартиры, потом — до коляски и кровати Егора.
Отец прислал письмо. Бумажное, по почте. Роман вскрыл его на кухне, пока Егор спал. В конверте лежал официальный документ — уведомление о прекращении финансирования и выходе из состава учредителей. Отец выводил его из бизнеса. Законно или нет — Роме было всё равно.
Он скомкал письмо и выбросил в мусорку. И только потом заметил, что руки дрожат.
Тамара Ивановна
Через полгода Рома понял, что не справляется. Он почти не спал — просыпался от каждого шороха, от каждого вздоха сына. Ходил по квартире как тень, забывал поесть, забывал выпить воды. Однажды утром он смотрел в зеркало и не узнал себя: серое лицо, запавшие глаза, торчащие скулы.
— Роман, вам нужна помощь, — сказала его мать, когда приехала в очередной раз. — Ты посмотри на себя. Ты же не живёшь.
— Я живу, мам. Я живу ради него.
— Это не жизнь. Это выживание.
Она привезла Тамару Ивановну. Женщину лет пятидесяти с добрыми глазами и тихим голосом.
— Здравствуйте, Роман. Я сиделка, работаю с детьми с особенностями развития. Ваша мама рассказала о вашей ситуации.
Роман хотел отказаться. Он чувствовал себя предателем — как он может доверить сына чужому человеку? Но мать смотрела на него так, что спорить не хотелось.
— Хорошо. Но только на пару часов.
Тамара Ивановна оказалась именно такой, как выглядела. Спокойной, терпеливой, умеющей разговаривать с Егором так, что тот улыбался. Впервые за долгое время Рома услышал смех сына.
Он вышел на улицу. Просто вышел. Стоял у подъезда, смотрел на небо, дышал. И понял, что забыл, какого цвета небо. Серое, апрельское, с редкими облаками. Он стоял и смотрел на него, пока не замёрз.
А потом купил в ларьке булочку с повидлом и съел её на ходу. Вкус был почти забытый — сладкий, липкий, детский. Ему вдруг захотелось плакать. Он не заплакал — просто доел булочку и пошёл домой.
Год второй: Реабилитация
Центр реабилитации находился в часе езды от дома. Рома вставал в шесть утра, чтобы успеть отвезти Егора, вернуться, немного поработать (он начал брать мелкие заказы — консультации, проекты, которые можно делать удалённо), а потом снова ехать забирать сына.
Реабилитация была жестокой. Егор плакал, когда его заставляли делать упражнения. Кричал, когда массировали ноги, которые он не чувствовал.
— Больно, пап! Больно! — кричал он.
Рома стоял за дверью и слушал. Он не мог войти — знал, что если увидит, как мучается сын, то сломается. Стоял и сжимал кулаки, считая до десяти, потом до двадцати, потом до ста.
— Ничего, сынок, — шептал он. — Ничего, ты справишься.
— Сейчас! Сейчас уже закончилось, — выходила медсестра и улыбалась. — Молодец, Егорка. Ты молодец.
Другие дети
В центре было много детей. Разных — с ДЦП, с травмами, с генетическими заболеваниями. Рома смотрел на них и не мог понять, как выдерживают их родители. Как они улыбаются, разговаривают, шутят.
Особенно запомнилась одна пара. Мужчина и женщина с девочкой лет десяти. Девочка не говорила, не двигалась, лежала в коляске с открытыми глазами. Её родители сидели рядом, держали её за руки и тихо о чём-то переговаривались. Иногда отец наклонялся к дочери и что-то шептал ей на ухо.
Роман смотрел на них и думал: они счастливы? Или просто делают вид? Он не знал. И боялся спросить.
Однажды мужчина сам подошёл к нему. Его звали Сергей.
— Привет. Я вижу, ты тут первый раз? — спросил он.
— Да, — ответил Рома. — Сын, Егор. Восемь лет.
— Моя Ангелина, десять. Третий год здесь.
Они стояли в коридоре и смотрели, как медсёстры везут детей на процедуры. Сергей говорил спокойно, без надрыва:
— Знаешь, сначала я тоже думал — не выживу. Каждый день хотел сдохнуть. Правда. А потом привык. Не к тому, что она больна — к этому не привыкнуть. Привык к такой жизни.
— И как? — спросил Рома.
— Живём. День за днём. Иногда хорошо, иногда плохо. Но живём.
Сергей хлопнул его по плечу и ушёл. А Рома остался стоять в коридоре, слушая, как гремят каталки, и думать о том, что, наверное, это и есть единственный правильный ответ.
День рождения
Егору исполнилось восемь. Рома хотел устроить праздник — позвать друзей, купить торт, воздушные шары. Но Егор не захотел.
— Не надо, пап. Я не хочу, чтобы они видели меня в коляске.
— Сынок, они же твои друзья. Они…
— Они не мои друзья! — вдруг закричал Егор. — Они даже не звонят! Никто не звонит! И не пишут! Забыли про меня! Все забыли!
Егор плакал, закрыв лицо руками. Рома не знал, что делать. Он хотел обнять сына, но тот отодвинулся.
— Отстань, папа! Иди!
Рома вышел из комнаты. Сел на кухне, уставился в стену. Где-то внутри него закипала злость — на весь мир, на себя, на тех друзей, которые действительно перестали звонить. Он вытащил телефон, открыл список контактов. Долго смотрел, потом закрыл.
Что он им скажет? Что его сын парализован и никто не пришёл на день рождения? Что он сам не знает, как жить дальше?
Он позвонил маме.
— Мам, у Егора день рождения. Он не хочет никого видеть.
— Ромочка, ты должен быть рядом. Просто рядом. Не нужно ничего говорить. Просто посиди с ним.
Он вернулся в комнату. Егор лежал на кровати, отвернувшись к стене. Рома сел на пол, прислонился спиной к кровати и закрыл глаза.
— Сынок, я здесь. Я никуда не уйду.
— Мне не нужен никто, — тихо сказал Егор.
— А мне нужен ты.
Они молчали долго. Минут двадцать, может, полчаса. Потом Рома услышал всхлипывание. Он не обернулся, не встал. Просто сидел и слушал, как плачет его сын. И плакал сам — беззвучно, так, чтобы Егор не слышал.
Год третий: Новые лица
Ольга
Ольга появилась случайно. Рома зашёл в магазин за продуктами, стоял у кассы, смотрел на сдачу. И вдруг услышал голос:
— Вы не могли бы помочь? У меня две сумки, а в машине далеко…
Она была невысокой, с короткой стрижкой и веснушками. Улыбалась так, что Рома невольно улыбнулся в ответ.
— Да, конечно.
Он помог донести сумки до машины, даже не спросив, как её зовут. Хотел развернуться и уйти, но она остановила его:
— Спасибо. Может, я могу вас угостить кофе? Я понимаю, звучит странно, но я только что переехала, совсем никого не знаю…
Он отказался. Сказал, что его ждёт сын. А потом вдруг подумал: а почему нет? Ведь Егор всё равно будет у Тамары Ивановны до вечера.
— Ладно. Только кофе. И быстро.
Они сидели в маленькой кофейне, где пахло ванилью и молотым кофе. Ольга говорила легко, много, как будто они были знакомы сто лет. Рассказывала, что переехала из другого города, что развелась, что работает в школе учительницей начальных классов.
— А вы? — спросила она. — Чем вы занимаетесь?
Рома замялся. Что он мог сказать? Что он — бывший бизнесмен, который бросил всё ради сына-инвалида? Что он живёт на остатки и случайные заработки?
— Я фрилансер. Инженер-проектировщик, — сказал он. — А ещё я воспитываю сына. Ему восемь.
— А мама?
— Мама погибла. Авария.
Ольга замолчала. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Простите. Я не хотела…
— Ничего, — сказал Рома. — Всё в порядке.
Первое свидание
Они встретились ещё раз. Потом ещё. Потом Ольга предложила прийти в гости — познакомиться с Егором.
Рома боялся. Боялся, что сын отвергнет её. Боялся, что она испугается, увидев его в коляске. Боялся, что всё это — просто иллюзия, которая лопнет в одну секунду.
— Пап, а кто она? — спросил Егор, когда Рома сказал, что к ним придёт женщина.
— Подруга. Просто подруга, сынок. Хороший человек.
Егор посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал.
Ольга пришла с тортом. Сама его испекла — шоколадный, с кремом. Егор сначала не смотрел на неё, уткнулся в планшет. Но когда она поставила торт на стол, он поднял голову.
— Это вы сами сделали?
— Сама, — улыбнулась Ольга. — Люблю печь.
— А откуда вы знаете мою маму?
Рома замер. Ольга тоже — на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Я не знала твою маму, Егор. Я просто хочу познакомиться с тобой и твоим папой. Можно?
Егор пожал плечами. Рома чувствовал, что всё катится в пропасть.
— Мне не нужна новая мама, — вдруг сказал Егор.
— Я не прошу тебя называть меня мамой, — спокойно ответила Ольга. — Я просто хочу быть твоей подругой. Другом. Если ты не против.
Егор посмотрел на неё. Долго. Потом на отца. Рома стоял как на иголках.
— Ладно, — сказал Егор и отвернулся.
Ольга осталась на ужин. Разговаривала с Егором о его планшете, о его любимых играх, о школе. Рома молчал и смотрел на них. И впервые за три года почувствовал, что можно выдохнуть.
Год четвёртый: Перемены
Первый шаг
Врачи сказали, что Егор начинает чувствовать ноги. Не хорошо, не полностью, но какие-то импульсы есть.
— Это большой прогресс, — сказала врач. — Мы будем продолжать занятия. Если всё пойдёт хорошо, через год он сможет стоять с опорой.
Рома плакал в машине. Стоял у центра реабилитации, держался за руль и плакал. Он даже не сразу понял, что плачет. Просто вдруг почувствовал, как по щекам текут слёзы, а дышать стало трудно.
— Ну всё, — сказал он вслух. — Всё будет хорошо.
Он поехал за тортом. Купил огромный, шоколадный. И синюю кружку с динозавром — точно такую же, какая стояла на подоконнике в той больнице.
— Сынок, — сказал он, вернувшись домой. — У нас праздник.
Егор смотрел на торт, потом на отца.
— Почему?
— Врачи говорят, что у тебя прогресс. Ты пойдёшь, сынок. Может, не сразу, но пойдёшь.
Егор ничего не сказал. Он долго смотрел на торт, а потом протянул руку и взял отца за руку.
— Пап, я люблю тебя.
Рома присел на колени, обнял сына и зарылся лицом в его плечо.
— И я тебя люблю. Очень сильно.
Ольга и Егор
Ольга приходила всё чаще. Они сидели с Егором, пока Рома работал, делали уроки, играли в настольные игры. Егор привык к ней, начал улыбаться, когда она приходила, и даже звать её по имени.
— Оля, а вы знаете, что я могу встать?
— Правда? — удивлялась она. — Когда?
— Скоро. Врачи сказали.
— Это замечательно. А ты хочешь поехать куда-нибудь, когда сможешь ходить?
— Хочу в парк. На аттракционы. Папа обещал.
Рома стоял в дверях и слушал этот разговор. Он чувствовал, как его сердце сжимается от благодарности — к этой женщине, которая вошла в их жизнь и не испугалась.
— Спасибо, — тихо сказал он Ольге поздно вечером, когда Егор уснул. — За то, что ты есть.
Она улыбнулась:
— Я не собираюсь уходить, Ром.
Борис Дмитриевич
Он позвонил через четыре года. Рома узнал номер — он не изменился.
— Рома, — голос отца звучал старше. — Мне нужно тебе сказать.
— Что?
— Я был неправ. Ты знаешь… Я был неправ.
Роман молчал. Он сжимал телефон так сильно, что тот скрипел.
— Ты слышишь? Я признаю свою ошибку.
— И что? — глухо спросил Рома. — Ты хочешь, чтобы я тебя простил? Чтобы я забыл всё, что ты сказал о моём сыне?
— Я не прошу тебя забыть. Я просто… я хочу увидеть вас.
— Нет, — сказал Рома. — Не сейчас.
— Когда?
— Не знаю. Может, никогда.
Он сбросил вызов. Стоял на кухне, смотрел в окно, и чувствовал, как в груди всё сжимается. Через минуту позвонила мама.
— Рома, он правда хочет увидеть Егора. Он болен, Рома. Он очень болен.
Рома закрыл глаза.
— Мам, я не могу. Я не могу просто так взять и забыть.
— Я не прошу тебя забывать. Я прошу тебя подумать.
Он повесил трубку и долго сидел на кухне, уставившись в одну точку. А потом встал, подошёл к комнате Егора, открыл дверь и посмотрел на спящего сына.
— Прости, пап, — тихо сказал он в темноту. — Я не могу тебя простить. Не сейчас.
Год пятый: Жизнь продолжается
Егор идёт
Это случилось в пятницу. Рома был дома, готовил ужин. Егор сидел в своей комнате, делал упражнения — он занимался каждый день, по два часа. Рома привык к звуку его дыхания, к шороху, к его голосу, когда он считал: “Раз-два-три…”
— Пап!
Рома уронил ложку. Сердце забилось как сумасшедшее.
— Что? Что случилось?
— Пап, иди сюда! Быстрее!
Рома влетел в комнату и замер. Егор стоял. Он стоял, держась за спинку кровати. На его ногах дрожали колени, лицо было красным от напряжения.
— Сынок…
— Я стою, пап! Я стою!
Рома подошёл ближе, не зная, что делать — обнять его или просто стоять и смотреть. Он протянул руки, чтобы поддержать, но Егор покачал головой.
— Не надо. Я сам.
Прошло несколько секунд — или вечность. Егор стоял, держась за кровать, и улыбался.
— Пап, я стою, — сказал он снова.
— Да, сынок. Да.
Рома опустился на колени и обнял его за ноги. Аккуратно, боясь, что он упадёт.
— Ты молодец. Ты просто молодец.
Егор засмеялся. И Рома засмеялся вместе с ним. Прямо так, стоя на коленях, обнимая его ноги, он смеялся и плакал одновременно.
Ольга переезжает
Она переехала к ним через месяц. Сказала просто:
— Ром, я хочу жить с вами. Если ты не против.
Он не был против. Он был счастлив.
Егор принял это спокойно. Он уже привык, что Ольга — часть их жизни. Они готовили вместе, смотрели фильмы, играли. Иногда Егор звал её “мама”. По ошибке, случайно. И каждый раз извинялся.
— Прости, я просто…
— Ничего, — улыбалась Ольга. — Я не против. Если хочешь, можешь называть меня мамой. Не обязательно, но можно.
Егор смотрел на неё долго, потом на отца. Рома молчал — он не хотел давить.
— Хорошо, — тихо сказал Егор. — Мама.
Ольга обняла его и заплакала. Рома стоял рядом, смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Звонок отца
Второй звонок отца произошёл через полгода.
— Рома, — голос был совсем слабым. — Я в больнице. Рак, четвёртая стадия. Мне осталось, наверное, несколько недель.
Роман молчал. Он сидел на кухне, слушал отца и чувствовал, как что-то в нём ломается.
— Я хочу увидеть внука, — продолжил Борис Дмитриевич. — Пожалуйста. Я знаю, что я сделал. Я знаю, что я был неправ. Но я хочу его увидеть. Хотя бы раз.
— Папа, — сказал Рома, и голос его сорвался. — Я не могу. Не могу просто прийти и сделать вид, что ничего не было.
— Я не прошу тебя делать вид. Я прошу тебя прийти. И позволить мне попросить прощения.
Рома закрыл глаза. Вспомнил тот день, когда отец сказал, что Егор — обуза. Вспомнил холод в его взгляде. И вспомнил, как Егор плакал, когда не мог ходить.
— Я подумаю, — сказал он и повесил трубку.
Разговор с Егором
— Егор, — сказал Рома вечером. — Твой дедушка… он болен. Он хочет тебя увидеть.
Егор поднял глаза от планшета.
— А он вообще мой дедушка? Он ни разу ко мне не пришёл. Ни разу, пап.
— Я знаю. Но он сейчас… он умирает.
Егор молчал. Он долго смотрел в одну точку, потом перевёл взгляд на отца.
— Ты хочешь, чтобы я поехал?
— Я не знаю, чего я хочу, сынок. Я просто… я думаю, что ты должен сам решить.
— Он был плохим человеком?
Рома замялся. Как объяснить восьмилетнему мальчику, что его дедушка хотел отправить его в детский дом? Как сказать, что он считал его обузой?
— Он… он сделал плохие вещи. Но я не знаю, плохой ли он человек. Он мой отец.
Егор кивнул.
— Я поеду, пап. Если ты поедешь со мной.
— Конечно, сынок. Конечно.
Последняя встреча
Больница пахла лекарствами — запах, который Рома ненавидел всей душой. Он вёл коляску Егора по коридору, чувствуя, как у него дрожат руки.
Отец лежал в палате. Бледный, худой, почти прозрачный. Когда они вошли, он открыл глаза.
— Егорка, — прошептал он. — Ты пришёл.
Рома остановил коляску у кровати. Егор смотрел на дедушку с любопытством и настороженностью.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуй, внук. Я… я не думал, что ты придёшь.
— Папа сказал, что вы умираете. Я не хотел, но он сказал.
Борис Дмитриевич перевёл взгляд на Рому. В его глазах была такая боль, что Рома не выдержал — отвёл взгляд.
— Я был плохим дедушкой, — сказал Борис Дмитриевич, глядя на Егора. — Я был плохим отцом. Я много что сделал… неправильно.
— Папа тоже так говорит, — сказал Егор. — Он говорит, что вы плохой дедушка.
Рома вздрогнул. Он не говорил этого. Но Егор, видимо, сам всё понял.
— Он прав, — тихо сказал Борис Дмитриевич. — Я плохой дедушка. Я хочу сказать тебе… прости меня.
Егор долго молчал. Он смотрел на дедушку, на его худое лицо, на капельницу, на бледные руки.
— Прощаю, — сказал он. — Папа говорит, что нужно прощать. Даже если человек плохой.
— Твой папа прав. Твой папа — хороший человек.
Рома стоял и слушал этот разговор. И внутри него что-то разворачивалось, таяло, отпускало. Он подошёл к отцу, взял его за руку.
— Я не прощаю тебя, пап, — сказал он тихо. — Но я пришёл. Я здесь.
— Спасибо, — прошептал Борис Дмитриевич. — Спасибо, что пришёл.
Они посидели ещё немного. Егор рассказывал, как он учится ходить, как занимается, как у него появилась новая мама. Борис Дмитриевич слушал и улыбался.
Через неделю он умер. Рома узнал об этом утром, когда позвонила мама. Он стоял в прихожей, держал телефон и смотрел на свои кроссовки.
— Рома, — сказала мама. — Ты слышишь?
— Да, мам. Я слышу.
Он положил трубку и пошёл на кухню. Сделал кофе. Сел за стол. Егор ещё спал. Ольга тоже.
Рома сидел на кухне, пил остывающий кофе и думал о том, как странно устроена жизнь. Как она забирает людей, которых ты любишь. И как возвращает тех, кого ты уже не ждал.
Он допил кофе, встал из-за стола и пошёл будить сына.
Год шестой: Новая глава
Первый шаг без опоры
Егору было десять. Он больше не носил форму — только эластичные бинты на ногах. Врачи сказали, что прогресс огромный, но до полного восстановления ещё далеко. Егор не унывал.
— Я всё равно буду ходить, — говорил он. — Я обещал.
Рома смотрел, как его сын встаёт с коляски, опирается на руку отца и делает шаг. Медленно, неуверенно. Потом ещё один.
— Пап, я иду, — говорил он и улыбался.
Однажды он отпустил руку отца и сделал шаг сам. Один шаг. Потом второй.
Рома стоял и смотрел, не дыша. Егор шёл к нему. Пять шагов. Десять. Его ноги дрожали, но он не останавливался.
— Сынок, ты… ты идёшь!
— Я знаю, пап! — крикнул Егор и упал прямо в объятия отца.
Рома подхватил его, обнял, не отпуская.
— Ты молодец. Ты просто молодец, — повторял он.
Егор смеялся. Он смеялся и плакал, и Рома плакал вместе с ним.
Ольга и планы
Ольга сказала, что хочет ребёнка. Рома замер, когда она это произнесла.
— Ты серьёзно?
— Да, — ответила она. — Я хочу родить. Я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. Ты, я, Егор… и ещё один.
— А Егор?
— Я поговорю с ним. Если он не захочет — не будем. Но я хочу попробовать.
Егор воспринял новость неожиданно спокойно.
— Я буду старшим братом, — сказал он. — Это круто. Я буду учить его ходить.
Рома рассмеялся.
— Ты будешь лучшим старшим братом, сынок.
Беременность
Она была тяжёлой. Ольга постоянно болела, уставала, лежала в больнице. Рома таскался между домом, работой и больницей, чувствуя, что снова выбивается из колеи.
— Я справлюсь, — говорил он Егору. — Ты главное помогай.
— Я помогаю, пап, — отвечал сын.
Егор правда старался: мыл посуду, убирал в своей комнате, даже пытался готовить. Правда, один раз чуть не сжёг кухню, но Рома только посмеялся.
— Ничего, сынок, научишься.
Рождение
Она родила в феврале. Снежным утром, когда Рома только вышел из душа, а Ольга закричала на кухне.
— Рома! Рома, я рожаю!
Они не успели доехать до роддома — родила в машине, прямо на заднем сиденье. Рома стоял на коленях на снегу, принимал ребёнка, слушал крики Ольги и чувствовал, как у него трясутся руки.
— Девочка, — сказала она, когда всё закончилось. — У нас девочка.
— Девочка, — повторил Рома.
Он смотрел на крошечное лицо, на маленькие пальчики и не мог поверить. Ещё одна жизнь. Ещё один человек, за которого он отвечает.
— Как мы её назовём? — спросил он.
— Лена, — ответила Ольга. — В честь его мамы.
Рома замер. Сердце сжалось — больно и сладко одновременно.
— Ты уверена?
— Да. Лена. Её будут звать Лена.
Жизнь с двумя детьми
Это был хаос. Рома просыпался в три утра от криков, бегал за бутылочками, стирал пелёнки, варил кашу. Егор помогал, как мог, иногда сердился, что младшая сестра отнимает всё время отца.
— Я тоже твой сын, — однажды сказал он.
— Я помню, — ответил Рома. — Извини, что мало времени. Я стараюсь.
— Я знаю, пап.
Они сидели на кухне, пока Лена спала, и пили чай.
— Ты знаешь, — сказал Егор. — Она похожа на маму.
— На маму? — переспросил Рома.
— На мою маму. У неё такие же глаза.
Рома посмотрел на него. Егор сидел, крутил чашку в руках и смотрел в стол.
— Я скучаю по ней, пап.
— Я тоже, сынок. Я тоже.
Финальная сцена
Они стояли на балконе. Рома смотрел на город, на вечерние огни. Рядом стоял Егор, уже почти не опираясь на стену.
— Пап, — сказал он. — Ты думаешь, мама видит нас?
— Конечно, — ответил Рома. — Она смотрит на нас.
— Ты думаешь, она гордится?
Рома обернулся к сыну. Егор смотрел на него — и в его глазах была та же серьёзность, что у Лены в день аварии.
— Она гордится, — сказал Рома. — Она всегда гордилась.
— А ты гордишься мной?
Рома не ответил. Он просто обнял сына, прижал к себе, чувствуя, как его плечи вздрагивают.
— Я очень горжусь тобой, — сказал он шёпотом. — Ты — моё чудо. Моё самое большое чудо.
Егор обнял его в ответ. И они стояли на балконе, глядя на ночной город, и внутри каждого было что-то своё. Боль, радость, надежда.
За их спинами в комнате плакала маленькая Лена. Ольга что-то напевала, укачивая её.
— Нам пора, — сказал Рома. — Её нужно покормить.
— Я помогу, — сказал Егор.
— Я знаю.
Они вошли в квартиру. Закрыли за собой балконную дверь.
Обычный вечер. Обычная семья. Обычная жизнь.
Немного сломанная. Немного сложная. Но — их жизнь. Их собственный, неповторимый мир.
И ничего больше не было нужно.
