Часть вторая
Андрей стоял в коридоре реанимации и не мог сдвинуться с места.
Сергей уже ушёл. Медсёстры обходили палату, стараясь не смотреть в его сторону. Кто-то переставил капельницу у соседней кровати. Монитры пищали ровно, без сбоев.
А Андрей всё стоял.
Снимок УЗИ он держал обеими руками, будто боялся, что и это тоже отнимут.
Лена видела его через приоткрытую дверь. Она не закрыла глаза, хотя очень хотела. Не из-за боли — боль была везде, она стала фоном, как шум аппаратуры. Просто не хотела терять его из виду. Потому что ещё не решила, что почувствует, когда он уйдёт.
Через двадцать минут Андрей опустился на стул возле её кровати.
— Лена, я…
Она повернула голову к окну.
— Не надо.
— Мне нужно тебе объяснить…
— Не надо, Андрей.
Он замолчал. Пальцы его подрагивали. Снимок он положил на тумбочку рядом с её телефоном и стаканом, в котором осталась вода от вчерашнего вечера — кто-то из медсестёр принёс, но Лена не смогла пить.
— Я не знал, — повторил он.
— Я знаю, что не знал.
Пауза.
— Она сказала, что ты её толкнула. На лестнице. У неё была царапина.
— Я весь день была дома.
— Я понимаю сейчас. Я… понимал и тогда, наверное. Но она плакала, и я…
— Ты взял нож, Андрей.
Он закрыл лицо руками.
— Ты взял нож, который держал в руках пять минут назад. Резал яблоко. Для меня. А потом подошёл ко мне с ним.
— Лена…
— Нет. Сейчас ты слушаешь.
Она повернулась к нему. Глаза были сухие. Она не плакала с момента, как очнулась. Как будто слёзы остались там, на полу в коридоре квартиры, вместе с кровью.
— Я была на восьмой неделе. Я узнала в понедельник. Хотела сказать тебе в субботу. Купила детский бодик. Жёлтый, с ушками. Два. Один положила в ящик комода в спальне, второй — в сумку, с которой ходила на работу. Хотя на работу я уже не ходила. Просто хотела носить с собой.
Андрей поднял на неё глаза. Красные, мокрые.
— Два, — повторила она. — Близнецы. Две полоски на тесте, а потом врач сказал — две жизни. Я хотела, чтобы ты первый увидел. Чтобы ты улыбнулся. Чтобы хотя бы раз за эти месяцы посмотрел на меня так, как…
Она не договорила.
Андрей встал. Стул скрипнул по линолеуму. Он сделал шаг к двери, остановился, вернулся.
— Я позвоню тебе.
— Не звони.
— Лена…
— Не звони мне, Андрей. Пожалуйста.
Он ушёл.
Лена закрыла глаза и наконец почувствовала, как что-то тёплое скатывается по виску. Одна слеза. Только одна. Больше не было.
Выписка
Через девять дней Лену выписали.
Подруга Ира приехала на своей старой «Ладе» — серой, с царапиной на заднем крыле. Ира работала в школе, преподавала английский, и машину водила уверенно, но медленно, как будто экономила каждый светофор.
— Куда? — спросила Ира, не глядя на неё.
— Не домой.
— Поняла.
Ира молча кивнула и повернула на объездную.
Квартира Лены и Андрея находилась в новом жилом комплексе на улице Губкина. Трёхкомнатная, с балконом на западную сторону. Лена сама выбирала обои в детскую. Светло-зелёные, с тонкими полосками. Комната была пустая, без мебели, но обои уже поклеили — за неделю до того дня.
Ира довезла её до своей однушки на Харьковской горе. Протянула чистое полотенце, показала, где чай, где одеяло.
— Сколько надо — живи.
— Спасибо.
— Не благодари. Ложись. Я вечером принесу борщ.
Лена легла на диван. Пружины продавились, но ей было всё равно. Она лежала на спине и смотрела в потолок. Трещина в штукатурке шла от люстры к углу — извилистая, как река на карте. Лена проследила её взглядом от начала до конца. Потом ещё раз.
Телефон лежал на полу экраном вниз. Она не переворачивала его с утра.
Наталья
Наталья Бондаренко работала администратором в салоне красоты на Белгородском проспекте. Лена знала об этом, потому что сама бывала там — ещё до свадьбы. Записывалась на стрижку к Марине, девушке с рыжим каре и татуировкой крокодила на запястье. Марина стригла хорошо и мало говорила, что устраивало.
Наталья появилась в жизни Андрея задолго до Лены. Они встречались в университете — Андрей с третьего курса, Наталья с первого. Расстались на выпускном, когда Наталья уехала на стажировку в Москву, а Андрей остался в Белгороде строить бизнес.
Но она возвращалась.
Каждый раз — по-новому. То звонком в три ночи. То сообщением с фотографией. То появлением на корпоративе, куда её якобы случайно пригласил партнёр Андрея.
Лена узнала о Наталье через два месяца после знакомства с Андреем. Не от него. От его секретарши, которая перепутала адресата и переслала Лене письмо с подтверждением брони столика в ресторане — на имя Андрея и Натальи, на вечер пятницы.
Лена показала телефон Андрею.
Он посмотрел. Положил телефон на стол. Сказал:
— Это деловой ужин.
— С Натальей?
— Она консультирует по одному проекту. Её фирма занимается тендерной поддержкой. Мы обсуждаем контракт.
Лена хотела верить. Она поверила.
Через неделю увидела их в кафе на Никитской — через стекло, случайно проходя мимо. Наталья смеялась, наклонившись к Андрею через стол. Андрей держал её за руку. Не за ладонь — за запястье, пальцами, мягко. Так держат что-то, что может уплыть.
Лена прошла мимо. Не остановилась, не вошла. Просто пошла дальше по улице, и ноги не слушались, и воздух стал густой, как кисель.
Вечером спросила:
— Как прошёл деловой ужин?
Андрей ответил:
— Договорились по основным пунктам.
И Лена кивнула. Села рядом, включила телевизор. Какой-то старый фильм, где женщина уходит от мужа, и муж не догоняет.
Первый год
Свадьба была маленькой — двадцать человек, ресторан «Аврора» на Народной улице. Белые свечи, живые цветы, торт три яруса. Мама Лены, Тамара Петровна, плакала. Папа, Сергей Иванович, молчал и пил коньяк.
Андрей был внимательный. Подвигал стул, когда Лена садилась. Наливал воду. Трогал за колено под столом. Лена думала — так будет всегда.
Первые три месяца — так и было.
Потом Наталья позвонила в среду ночью. Лена спала. Андрей встал, взял телефон, вышел на кухню. Лена услышала его голос — тихий, осторожный. Не тот голос, которым он говорил с клиентами. Другой. Мягче. Осторожнее.
Когда он вернулся, Лена спросила:
— Кто?
— Наталья. По работе.
— В два часа ночи?
— У неё срочный вопрос по тендеру.
Лена отвернулась к стене.
Утром они не разговаривали. Андрей уехал на работу рано, в семь. Лена варила кофе и смотрела, как пар поднимается из чашки и растворяется у потолка.
Через полгода после свадьбы Лена нашла переписку.
Не случайно — искала. Она не считала это правильным. Но уже не могла не искать.
Андрей оставил телефон на подоконнике, когда вышел на балкон курить. Он бросил полгода назад. Или не бросил — просто делал это тайком.
Сообщения были обычные. «Как дела?» «Скучаю» «Сегодня была у мамы, она спрашивает про тебя». «Не могу сейчас говорить». «Понимаю». «Позвони, когда будет удобно».
Внизу — голосовые. Лена не стала слушать.
Андрей вернулся с балкона. Пахло сигаретами.
— Ты читала?
— Да.
Он стоял в дверях балкона, и свет из окна падал ему за спину. Лицо было в тени.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я не думаю. Я читаю.
— Лена, мы просто общаемся. Как друзья.
— Друзья не пишут «скучаю» в два часа ночи.
Он промолчал. Потом сказал:
— Я не могу просто вычеркнуть её. Она была частью моей жизни. Ты это знала, когда выходила за меня.
Лена положила телефон на стол.
— Я знала, что у тебя была первая любовь. Я не знала, что она будет с нами в браке.
Андрей сел напротив. Пауза была долгая.
— Я попробую.
— Попробуешь что?
— Меньше общаться.
Лена встала и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Прижала подушку к животу.
Второй год
Наталья пришла на корпоратив компании Андрея. Партнёр пригласил — тот самый, что «случайно» знакомый Натальи. Лена стояла в чёрном платье, которое купила специально, и видела, как Наталья обнимает Андрея при встрече. Долго. Прижимаясь щекой к его плечу.
Андрей не отстранился.
Лена подошла.
— Здравствуйте, Наталья.
— Леночка! Какая вы красивая сегодня.
— Спасибо. Андрей, можно тебя на минуту?
Андрей извинился и отошёл с Леной.
— Зачем она здесь?
— Артём пригласил. Ты же знаешь, они работают по тендерам.
— Артём не знает, что у тебя была с ней связь?
— У меня нет с ней связи.
Лена посмотрела на него. Долго.
— Андрей, я прошу тебя. Один раз. Просто скажи ей, чтобы она уходила. Это наш вечер. Наш.
Андрей обернулся. Наталья стояла у стола с закусками и улыбалась кому-то из коллег.
— Не устраивай сцену, — сказал он.
Лена вернулась за стол. Села. Налила вина. Выпила. Потом ещё бокал.
Домой они ехали в машине, молча. Андрей за рулём, Лена на пассажирском. На светофоре у Технолога он повернулся к ней.
— Ты была пьяна.
— Я выпила два бокала.
— Три. Я считал.
— Ты считал бокалы, а не сообщения от неё.
— Хватит.
Лена замолчала. За окном мелькали фонари, деревья без листьев,广告ный щит с рекламой мебели.
Через два месяца Лена устроилась на работу. Финансовый отдел строительной компании — не та позиция, что была до свадьбы, но decentная. Зарплата, коллектив, обеды в двенадцать. Андрей не возражал.
— Тебе полезно, — сказал он.
Лена кивнула. Не стала уточнять, что устроилась, потому что не могла больше сидеть дома и ждать. Ждать звонков, возвращений, запаха чужих духов на воротнике рубашки.
Работа помогала. Коллеги не знали про Наталью. Здесь Лена была просто Елена Сергеевна, специалист, который разбирается с дебиторкой и готовит отчёты. Здесь никто не спрашивал, почему муж не звонит весь день.
Весна
В марте Лена поехала к маме в Старый Оскол. Три часа на автобусе, окно не открывалось, пахло бензином и чужими пирожками.
Тамара Петровна жила одна после развода. Квартира маленькая, двушка на четвёртом этаже, ковёр на стене, кошка Муся. На кухне — магнитики из разных городов, хотя дальше Крыма мама не ездила.
— Леночка, ты похудела.
— Мам, всё нормально.
— Нормально? У тебя круги под глазами.
— Я работаю.
— Ты и раньше работала, и не была такая.
Лена села за кухонный стол. Муся запрыгнула на колени.
— Мам, можно я поживу у тебя пару дней?
— Конечно, доченька. Ты же знаешь — сколько хочешь.
Она не стала спрашивать, что случилось. Просто поставила перед Леной тарелку с борщом и налила чай в кружку с надписью «Лучшей маме».
Лена ела медленно. Борщ был вкусный, густой, со сметаной. Муся мурчала на коленях, и от этого мурчания что-то внутри подрагивало.
— Мам, а как ты поняла, что папа… что пора расходиться?
Тамара Петровна долго молчала. Мыла посуду. Потом сказала:
— Я не поняла. Я просто однажды собрала вещи. Не потому что решила. Потому что не смогла больше раскладывать.
Лена кивнула.
Беременность
В апреле Лена задержалась на два дня. Потом на три. Потом купила тест.
Две полоски.
Села на край ванны. Подержала тест в руках. Полоски были яркие, чёткие. Ошибки быть не могло.
Она не обрадовалась. И не испугалась. Она просто сидела и смотрела, пока полоски не расплылись перед глазами.
Потом позвонила Ире.
— Ир, мне нужен врач.
— Что случилось?
— Я беременна.
Ира молчала секунды три.
— Ты рада?
— Не знаю.
— Записывай. Женская консультация, моя знакомая принимает по субботам. Галина Фёдоровна. Хорошая. Тихая. Лишнего не спрашивает.
Лена записала на клочке, оторванном от коробки с зубной пастой.
На приёме Галина Фёдоровна — маленькая женщина в очках на цепочке — водила датчиком по животу и молчала. Потом сказала:
— Два.
— Два чего?
— Сердечка. Близнецы.
Лена замерла.
— Вы уверены?
— Очень.
Галина Фёдоровна распечатала снимок. Протянула.
— Восемь недель. Всё пока хорошо. Нужно встать на учёт. Анализы, витамины, режим.
Лена взяла снимок двумя пальцами. Две крошечные фигуры, белые точки на сером фоне.
— Вы кому-то уже сказали? — спросила Галина Фёдоровна.
— Нет.
— Мужу?
— Пока нет.
— Скоро скажете. Ему стоит знать.
Лена убрала снимок в сумку. Застегнула молнию.
Она не сказала Андрею в тот вечер. Или на следующий. Или через неделю.
Не потому что не хотела. Она хотела. Она каждый вечер садилась напротив него за ужином и думала: «Сейчас. Сейчас скажу». Но он смотрел в телефон. Или отвечал на звонок. Или говорил: «Я устал, давай потом».
И «потом» не наступало.
Однажды Лена положила снимок в ящик комода в спальне. Рядом с жёлтым бодиком с ушками. Думала — он откроет ящик, найдёт. Но Андрей не открывал ящики комода. Его вещи лежали на стуле, на спинке кровати, на полке в ванной. Ящики были Ленины.
Тот день
В пятницу Наталья появилась у двери в восемь вечера.
Лена готовила ужин — паста с овощами, ничего сложного. Андрей сидел на кухне, резал яблоко. Он всегда ел яблоки вечером. Зелёное, кислое, дольками.
Звонок в дверь.
Лена открыла.
Наталья стояла на пороге. Макияж потёк, куртка расстёгнута, на предплечье — царапина. Красная, неглубокая, но заметная.
— Мне нужно поговорить с Андреем.
— Наталья, уже поздно.
— Это важно.
Андрей услышал голос, встал, вышел в коридор.
— Наташа? Что случилось?
— Андрей, я вообще не хотела приходить. Но я не знала, к кому обратиться. Елена толкнула меня сегодня на лестнице у салона. Она ждала меня, Андрей. Она специально пришла и толкнула.
Лена открыла рот и закрыла.
— Я весь день была дома.
— Ты пришла к салону в три часа, — Наталья всхлипнула. — Камеры зафиксировали.
— Какие камеры? Я не выходила из дома!
Андрей посмотрел на Лену. Потом на Наталью. Потом снова на Лену.
— Андрей, пожалуйста, сначала выслушай меня…
— Ты её ударила?
— Нет.
Наталья заплакала громче. Прижалась к Андрею.
— Оставь, Андрей. Я не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились.
Нож лежал на кухонном столе. Обычный кухонный нож, с чёрной ручкой. Андрей резал яблоко. Лена видела это — половина яблока лежала на разделочной доске, другая половина — рядом, недорезанная.
Андрей взял нож.
Лена не успела сказать ни слова.
Первый удар — в бок, под рёбра. Лена не сразу поняла, что случилось. Думала, он толкнул. Но что-то тёплое растеклось по футболке.
Второй удар — ниже, в живот.
Ноги подломились, и она оказалась на полу. Кухонный линолеум, холодный, с узором под плитку. Она лежала и смотрела в потолок. Лампа горела, и мотылёк бился о плафон.
Андрей положил нож. Подошёл к Наталье. Снял пиджак — серый, в клетку, с плечиков в коридоре — и накинул ей на плечи.
— Всё закончилось. Она больше тебя не тронет.
Наталья посмотрела вниз, на Лену.
И усмехнулась.
Не улыбнулась. Не хихикнула. Усмехнулась — одними губами, уголком рта. Так усмехаются, когда что-то получилось именно так, как было задумано.
Потом Наталья сказала:
— Спасибо, Андрей. Мне пора.
И ушла.
Андрей стоял в коридоре с окровавленными руками и не двигался.
Лена лежала на полу и слышала, как капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Потом поняла, что это не вода.
Реанимация
Соседи вызвали скорую. Семьдесят три — женщина из квартиры напротив, Римма Викторовна, услышала крики. Хотя Лена не кричала. Может, Наталья. Может, Андрей.
Скорая приехала через четырнадцать минут. Лена помнит, как кто-то приподнимал ей веки и светил фонариком. Потом — носилки, лифт, машина, вой сирены.
Потом — ничего.
Три дня.
Сергей Левченко — хирург, сорок шесть лет, бородка, усталые глаза — сделал всё, что мог. Два повреждения: одно — поверхностное, задело мышцы, второе — глубже, затронуло внутренние органы. Кровопотеря тяжёлая. Переливание, швы, капельницы.
И — выскабливание. Потому что беременность прервалась сама, но нужно было закончить.
Близнецы. Восемь недель. Две точки на сером снимке.
Когда Лена очнулась, первая мысль была не про боль. Не про Андрея. Не про Наталью.
Первая мысль: «Я больше не слышу их».
Не слышала — что? Она не могла объяснить. Просто чувствовала пустоту. Там, внизу, где раньше было что-то новое, растущее, тёплое — стало пусто. Как комната, из которой вынесли всю мебель и даже обои сняли.
После
Ира принесла борщ в тот вечер, как и обещала. Поставила на плиту, накрыла крышкой.
— Гречка в шкафу. Чайник на столе. Зарядка у розетки у дивана.
— Спасибо, Ир.
— Не благодари. Я завтра после третьего урока заеду.
— Не надо каждый день.
— Буду каждый день. Молчи и лежи.
Ира ушла. Лена услышала, как внизу захлопнулась дверь подъезда. Потом — звук мотора старой «Лады». Потом тишина.
Лена лежала. За окном начинало темнеть. В одном окне напротив горел свет — семья ужинала, видны были силуэты: мужчина, женщина, ребёнок. В другом — кто-то смотрел телевизор, синее мерцание мелькало на стене.
Телефон на полу завибрировал.
Лена потянулась. Перевернула.
Андрей. Четыре пропущенных. Сообщение: «Лена, ответь, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Я всё знаю. Я был у врача. Лена, пожалуйста».
Она положила телефон обратно. Экраном вниз.
Мама
На четвёртый день приехала Тамара Петровна.
Автобус из Старого Оскола, три часа. С двумя сумками — в одной продукты, в другой чистое бельё. Муся осталась у соседки.
Мама вошла, увидела Лену на диване, и лицо у неё не изменилось. Она поставила сумки, сняла ботинки, повесила пальто на крючок.
— Давай поедим.
— Мам, я не голодная.
— Давай поедим.
Лена села за стол. Мама достала из сумки куриный бульон — в стеклянной банке, завёрнутой в полотенце. Поставила на плиту. Пока грелся бульон, достала хлеб, соль, яйцо варёное.
— Ешь.
Лена ела. Мама сидела напротив и не смотрела на неё. Смотрела в окно. По стеклу ползла капля дождя, извилистая, медленная.
— Мам.
— Угу.
— Я была беременна.
Тамара Петровна перевела взгляд с окна на Лену. Медленно. Как будто не хотела услышать то, что последует.
— Близнецами. Восемь недель. Я не успела сказать Андрею.
Пауза.
— Он ударил меня ножом, мам.
Тамара Петровна встала. Обошла стол. Села рядом. Обняла. Крепко, как в детстве, когда Лена упала с велосипеда и разбила колено. Прижала голову к себе.
Лена не плакала. Просто сидела в маминых руках и слушала, как за стеной сосед включает телевизор — новости, диктор говорит про погоду.
— Ты останешься здесь, — сказала мама. — Не у Иры. Со мной. Я сняла бы квартиру, но пока поживём у Иры, она не против.
— Мам, не надо снимать.
— Я привезла деньги.
— Не надо.
— Лена. Ты не будешь снимать. Хорошо. Но ты не вернёшься в ту квартиру. Ты понимаешь меня?
Лена кивнула.
Заявление
На седьмой день Лена пошла в полицию.
Ира довезла. Ждали в очереди сорок минут. Кабинет маленький, блёклые обои, стол завален папками. Дежурный — молодой лейтенант, с усами, которые выглядели неуместно.
Лена говорила спокойно. Дата, время, что произошло. Нож. Два удара. Наталья Бондаренко. Реанимация. Семьдесят два часа.
Лейтенант записывал. Периодически переспрашивал.
— То есть он ударил вас кухонным ножом?
— Да.
— Два раза?
— Да.
— Вы были в сознании?
— Нет. Я потеряла сознание.
— Кто вызвал скорую?
— Соседка. Римма Викторовна.
— Ваш муж был на месте, когда приехала скорая?
— Да.
Лейтенант перевернул страницу. Посмотрел на Лену.
— Вы понимаете, что это может дойти до суда?
— Да.
— Вам нужен адвокат.
— Я знаю.
Лена подписала бумаги. Руки не дрожали. Она удивилась этому — с тех пор, как очнулась в реанимации, ничего не дрожало. Будто внутри что-то окаменело.
Андрей звонит
Он звонил каждый день. Утром, в обед, вечером. Лена не отвечала.
Сообщения менялись. Сначала: «Лена, пожалуйста, поговори со мной». Потом: «Я не могу так. Я схожу с ума». Потом: «Я знаю про близнецов. Врач сказал мне всё. Лена, я не знал. Если бы я знал, я бы никогда…»
Потом — тишина на два дня.
Потом новое сообщение: «Наталья всё рассказала. Она призналась, что сама себя оцарапала. Что тебя не было у салона. Лена, я был идиот. Я был полный идиот. Я знаю, что это не исправит. Но я хочу, чтобы ты знала».
Лена прочитала. Убрала телефон.
Наталья призналась. Лена не удивилась. Наталья всегда была из тех, кто делает что-то и потом рассказывает — не от раскаяния, а от скуки или страха, что кто-то узнает раньше.
Встреча
Через две недели Лена согласилась на встречу. Не с Андреем. С Натальей.
Кафе на Будённого, утро, будний день. Пусто, только бариста за стойкой протирает кофемашину.
Наталья пришла вовремя. Села напротив. Без макияжа, в сером свитере, волосы собраны.
— Спасибо, что согласилась.
— Я не для того пришла, чтобы благодарить тебя.
Наталья опустила глаза.
— Я знаю, что ты думаешь.
— Ты не знаешь, что я думаю.
Пауза.
— Он пришёл ко мне. После больницы. Сказал, что ты потеряла детей. Близнецов.
Лена не ответила. Бариста поставил перед ними два латте. Наталья обхватила чашку пальцами.
— Я не думала, что он… Я не знала, что ты беременна.
— Конечно не знала.
— Лена, я не хотела, чтобы так вышло.
Лена смотрела на неё. На пальцы, обхватившие чашку. На родинку у виска. На серёжки — маленькие, серебряные, грушевидные. Андрей дарил такие? Или другие?
— Что ты хотела, Наталья?
— Я хотела, чтобы он был со мной.
— Ты это говоришь мне?
— Ты спросила. Я отвечаю.
Лена кивнула. Медленно.
— Он был со мной три года. Ты приходила, когда хотела. Звонила, когда хотела. Плакала, когда хотела. И каждый раз он вставал и шёл к тебе. Каждое чёртово. Каждый раз.
Наталья молчала.
— Я лежала на полу, — сказала Лена. — Я лежала и смотрела в потолок, и ты стояла рядом. И ты усмехнулась. Ты это помнишь?
Наталья отвернулась.
— Я не усмехалась.
— Ты усмехнулась. Я видела.
— Я была в шоке, Лена.
— Нет. Ты не была в шоке. Ты получила то, что хотела.
Наталья встала. Чашка осталась на столе — нетронутая, с пенкой, на которой кто-то нарисовал листик.
— Я не могу это слушать.
— Ты можешь идти.
Наталья ушла. Дверь кафе звякнула колокольчиком. Лена осталась. Латте остыл. Она не тронула.
Документы
Адвокат — Ириной знакомой, Наталья Сергеевна, специализация семейное и уголовное право — приняла дело без вопросов. Кабинет на Преображенской, второй этаж, лифт не работал.
— Показания есть. Медкарта есть. Свидетели — соседка, врачи. Дело несложное.
— Что будет?
— Зависит от многих вещей. Он может получить от трёх до десяти. Учитывая, что потеря беременности — отягчающее. Но он скажет, что не знал. И это правда — не знал.
— Я не хочу, чтобы он сел.
Наталья Сергеевна посмотрела на неё поверх очков.
— Простите?
— Я не хочу, чтобы он сел в тюрьму.
— Елена, он вас ударил ножом. Дважды. Вы потеряли детей.
— Я знаю.
— Тогда что вы хотите?
Лена молчала долго. За окном мужчина мыл окна в магазине напротив. Стекло блестело, брызги летели на тротуар.
— Я хочу, чтобы он ушёл.
— Куда ушёл?
— Из моей жизни. Чтобы его не было. Чтобы я не открывала дверь и не видела его. Чтобы телефон не вибрировал. Чтобы я могла лечь спать и знать, что завтра я проснусь и его не будет рядом.
Наталья Сергеевна сняла очки. Потёрла переносицу.
— Развод — без проблем. Уголовное дело — вы можете отозвать заявление. Но я вам не советую.
— Я понимаю.
— Вам нужно подумать.
— Я уже подумала.
Развод
Андрей подписал бумаги без спора. На встрече у адвоката сидел с серым лицом, смотрел в стол. Лена — напротив, с другой стороны. Между ними — документы, ручка, стакан воды.
— Лена, я хочу сказать…
— Не здесь, — сказала адвокат. — Только по делу.
Андрей кивнул. Подписал. Положил ручку.
— Квартира — твоя, — сказал он.
— Мне не нужна квартира.
— Тогда продадим. Деньги пополам.
— Оставь себе.
Адвокат посмотрела на Лену. Та не изменила решения.
— Все. Готово, — сказала адвокат. — Решение вступит в силу через месяц.
Андрей встал. Лена — тоже. Они вышли в коридор. Лифт не работал — по-прежнему. Пошли по лестнице.
На втором пролёте Андрей остановился.
— Лена.
Она тоже остановилась. Но не обернулась.
— Я не простил себя. И не прощу. Я хочу, чтобы ты знала.
— Я знаю.
— Я не прошу прощения. Я знаю, что его нет. Но ты должна знать, что каждый день…
— Андрей. Не надо.
Он замолчал. Они спустились. На улице шёл мелкий дождь, сентябрьский, тёплый. Андрей пошёл направо. Лена — налево.
Она шла и считала шаги. Три, пять, десять, двадцать. На тридцатом шаге поняла, что не оглянулась. И не оглянется.
Жёлтый бодик
Через месяц Лена приехала в квартиру — забрать оставшиеся вещи. Андрей не было дома. Ключи ей дала адвокат — он оставил в конверте, на ней было написано «Лена».
Квартира была пустая. Мебель осталась, но всё остальное — вещи, одежда, посуда — Андрей собрал в коробки. Кухня чистая, пол вымыт. В спальне — кровать застелена свежим бельём.
Лена открыла ящик комода.
Жёлтый бодик с ушками лежал, как она и оставила. Рядом — снимок УЗИ. Андрей положил его обратно. Или не трогал.
Лена взяла бодик. Один. Второго не было. Она помнила, что купила два. Где второй?
Она проверила сумку, с которой ходила на работу. Второй бодик — в боковом кармане, завёрнутый в носовой платок.
Лена стояла посреди пустой спальни, в каждой руке — по жёлтому бодику. Маленькие, мягкие, с ушками.
Она положила их в пакет. Ушла. Не закрыла дверь — просто притянула за ручку. Ключи оставила в почтовом ящике.
Декабрь
Лена вернулась на работу. Коллеги знали — не всё, но достаточно. Никто не спрашивал. Оля из отдела поставок принесла шоколадку и положила на стол молча. Серёжа из бухгалтерии перестал звать на обеды — не потому что не хотел, а потому что чувствовал, что не нужно.
Жизнь шла. Медленно, тяжело, но шла.
Лена сняла квартиру на Гражданском проспекте. Однокомнатная, с балконом, на пятый этаж. Вид из окна — на гаражи и тополя. Тополя стояли голые, декабрьские, с чёрными гнёздами на верхушках.
Мама уехала обратно в Старый Оскол. Каждый день звонила — утром и вечером. Разговаривали о кошке, о погоде, о том, что по телевизору. Не о главном.
Ира приходила по средам. Приносила то пирог, то книгу, то ничего. Садилась на кухне, пила чай, рассказывала про школу — кто что ответил, кто что получил, кто что сказал на перемене.
Лена слушала. Иногда улыбалась. Иногда нет.
Весна
В марте, ровно через год, Лена убрала бодики из шкафа. Не выбросила. Переложила в коробку из-под обуви, вместе со снимком УЗИ. Заклеила скотчем. Поставила на верхнюю полку, куда не надо тянуться каждый день.
В апреле растаял снег. Тополя на улице покрылись липкими почками. Лена открыла балкон и стояла, вдыхая воздух — сырой, холодный, живой.
В мае она позвонила Сергею Левченко — хирургу, который её оперировал. Просто спросить, нужно ли наблюдение.
— Елена Сергеевна, как вы?
— Нормально.
— Это хорошо. Физически — всё зажило. Если хотите, приходите на обследование, но я не вижу оснований для беспокойства.
— Спасибо, Сергей.
— Берегите себя.
Лена положила трубку. Села на балконе. Внизу дети играли в песочнице — мальчик и девочка, близнецы, лет пяти. Одинаковые курточки, красные. Девочка строила замок. Мальчик ломал. Девочка не плакала — строила заново.
Лето
В июне Лена поехала в Крым. Одна. Ира предложила, Лена отказалась, потом согласилась.
Автобус до Керчи, паром, автобус до Судака. Номер в частном доме — второй этаж, балкон на море. Хозяйка, тётя Зина, — крепкая женщина с красными щеками и хриплым голосом. Угощала абрикосами и рассказывала про сына, который живёт в Красноярске.
Море было тёплое, мелкое у берега. Лена заходила по колено и стояла. Волны били в ноги, песок уплывал, и ноги медленно погружались всё глубже.
Она не плавала. Просто стояла и смотрела на горизонт. Линия, где небо встречается с водой, — ровная, чистая, без трещин.
Однажды вечером, сидя на балкане с чаем и абрикосом, Лена достала телефон. Открыла сообщения. Последнее от Андрея — от апреля: «Я переехал в Москву. Если тебе что-то нужно — звони. Я отвечу.任何时候. Я знаю, что не заслуживаю. Но ты знаешь, где меня найти».
Лена перечитала. Закрыла. Убрала телефон.
Костёр на пляже — кто-то жёг ветки, дым шёл вверх, и звёзды проступали сквозь дым, тусклые, далёкие.
Осень
В сентябре Лене исполнилось двадцать девять. Ира принесла торт — маленький, со свечкой. Мама прислала посылку — варенье из айвы, шарф ручной вязки, записка: «Доченька, я тебя люблю. Мама».
Лена надела шарф. Серый, с белой каймой. Пахло маминой квартирой — кошками, лавандой, старым деревом.
Она сидела на кухне, пила чай с вареньем, и за окном шёл первый осенний дождь. Капли стучали по карнизу — быстро, нервно, будто торопились куда-то.
Телефон лежал на столе. Молчал.
Лена посмотрела на него. Потом на дождь. Потом — на фотографию на холодильнике. Она приклеила её в августе, когда вернулась из Крыпа. Море, скалы, белая пена у камней. На переднем плане — её тень. Вытянутая, чёрная, без лица.
Следы
Иногда, в темноте, когда не спалось, Лена клала руку на живот. Там, где были два шрама — тонкие, почти невидимые. Кожа там была грубее, чем вокруг. Лена трогала их кончиками пальцев — медленно, как будто читала что-то, написанное на собственной коже.
Она не плакала. Она давно перестала. Слёзы кончились там, в кафе, когда Наталья ушла и латте остыл.
Но пустота никуда не делась. Она стала частью — как шрамы, как осенний дождь, как тополя за окном.
Иногда — редко — Лена ловила себя на мысли, что ждёт. Не Андрея. Не ребёнка. Не чего-то конкретного. Просто ждёт. Как будто что-то должно прийти и заполнить пустоту. Или хотя бы уменьшить её.
Пока — не приходило.
Наталья, год спустя
Лена узнала случайно. Оля из отдела поставок — та самая, с шоколадкой — сказала за обедом. Не специально. Мимоходом.
— А ты знаешь, что Андрей вернулся в Белгород?
— Откуда?
— Да его видели на Соборной. С Натальей. С месяц назад.
Лена поставила чай на стол.
— Вместе?
— Ну, шли рядом. Не за руку, но рядом.
Лена кивнула. Допила чай. Выбросила стаканчик.
Вечером дома она открыла окно. Сентябрьский ветер — холодный, с запахом листвы. За окном — тополя, уже желтеющие, гнёзда на верхушках, пустые до весны.
Лена постояла у окна. Потом закрыла. Проверила замок. Выключила свет.
Легла. Закрыла глаза.
Не уснула. Но и не открыла глаза. Просто лежала и слушала тишину — ровную, пустую, как линия горизонта на море.
Записка
В октябре Лена нашла в почтовом ящике конверт. Без обратного адреса. Внутри — листок, сложенный вдвое. Почерк знакомый — мелкий, наклонный, с завитками на «д» и «у».
«Лена.
Я не прошу прощения. Я знаю, что его нет, и не будет.
Я не прошу вернуться. Я знаю, что ты не вернёшься.
Я пишу, чтобы сказать то, что не сказал тогда, на лестнице у адвоката.
Я каждый день вижу твой взгляд. Тот, на полу. Ты смотрела на меня и ждала. Не помощи — ты уже не ждала помощи. Ты ждала, что я пойму. Что я посмотрю на тебя и увижу.
Я не увидел. Я увидел Наталью. Как всегда.
Теперь я смотрю — и вижу тебя. Каждый день. На полу. В той футболке. С яблоком на разделочной доске.
Это не исправить. Я знаю.
Андрей».
Лена сложила лист. Убрала в ящик стола. Не в тот ящик — в другой, где лежали счета и ручки.
Закрыла. Пошла на кухню. Включила чайник. Достала чашку. Насыпала заварку.
Кипяток зашипел, пар поднялся к потолку, и Лена стояла, держа чашку обеими руками, и ждала, когда чай заварится.
За окном гудела машина — кто-то прогревал двигатель на парковке. Кошка на подоконнике соседнего окна умывалась лапой, медленно, старательно.
Чайник щёлкнул. Лена налила воду. Поставила чашку на стол. Села.
И впервые за год подумала: может, завтра она позвонит Ире и попросит приехать не в среду, а в четверг. Или в пятницу. Или каждый день.
Может быть.
Она подула на чай. Сделала глоток. Горячий, горьковатый, с мёдом.
За окном темнело.
