Я замерла.
В палате стало так тихо, что я слышала, как в коридоре катится тележка медсестры. Где-то далеко, у поста, звякнул лифт. А здесь, в этих четырёх стенах, повисло такое напряжение, что, казалось, его можно потрогать руками.
Мать стояла с приоткрытым ртом. Я видела, как дёрнулся кадык у отца — он хотел что-то сказать, но слова, видимо, застряли где-то на полпути.
Элиас не торопил. Он просто стоял — высокий, спокойный, в этом своём пальто, с которого ещё не сошёл уличный холод. Руки в карманах. Голова чуть наклонена. Взгляд — как у человека, который привык ждать, пока собеседник сам осознает масштаб своей ошибки.
Отец первым пришёл в себя. Откашлялся. Поправил галстук, хотя тот сидел идеально.
— Элиас… — начал он. — Мы не знали, что вы…
— Вы многого не знали, — перебил Элиас. — Но это не мешало вам врываться в палату к моей жене и требовать подписать отказ от акций. Хотя, подождите…
Он сделал шаг вперёд. Не резкий. Плавный. Но я видела, как мать отшатнулась на полшага назад.
— …мы не женаты, — продолжил Элиас. — Это вы наверняка знаете. Наверняка уже успели навести справки, как только узнали, что я вхожу в совет директоров «Хеллер Групп». А может, и раньше. Когда ваша дочь перестала появляться на семейных обедах, а в прессе замелькали фотографии, на которых я открываю ей дверь машины. Помните? Октябрь. Благотворительный вечер в «Гранд-Меридиане».
Мать переглянулась с отцом. Оба молчали.
— Конечно, помните, — усмехнулся Элиас. — У вас же наверняка есть человек, который отслеживает светскую хронику.
— Мы не понимаем, о чём вы, — сказал отец, но голос у него сел.
— Понимаете. Но не в этом суть. — Элиас наконец вынул руки из карманов и медленно расстегнул пальто, небрежно бросил его на подлокотник кресла для посетителей. — Суть в том, что пятнадцать минут назад в приёмной этой больницы вы громко, в присутствии персонала, говорили, что у вашего новорождённого внука нет отца. Я прошу вас повторить это сейчас. При мне. При свидетелях.
Он кивнул на мужчин за своей спиной. Один из адвокатов — седой, с тонким портфелем в руках — едва заметно кивнул в ответ. Второй, помоложе, держал планшет. Администратор больницы, пожилая женщина в белом халате, нервно поправила бейдж.
Отец побагровел.
— Это была частная беседа, — сказал он.
— Частная беседа в палате родильного отделения, — кивнул Элиас. — С женщиной, которая два часа назад родила. С требованием подписать документы. Очень частная. Даже камеры, наверное, не записали. Хотя… — он повернулся к администратору, — я попрошу предоставить записи с камер третьего этажа и из приёмного покоя. За последние два часа.
Женщина в белом халате побледнела.
— Но это… — она запнулась. — Это внутренняя система, господин Вейл. Мы не можем…
— Можете, — сказал Элиас. — Ваши юристы сейчас разговаривают с моими. Мой сын родился два часа назад. За это время в палате у его матери побывали двое людей, которые публично заявили, что он безотцовщина. Мне очень интересно, как это вяжется с политикой вашего учреждения о защите пациентов.
Он говорил спокойно. Негромко. Но от каждого слова веяло таким холодом, что даже я поёжилась, хотя разговор шёл о моей защите.
Мать сделала ещё один шаг назад. Теперь она стояла у окна, и в сером утреннем свете её лицо казалось совсем старым. Хотя ей было всего пятьдесят восемь.
— Элиас, — сказала она, и я впервые услышала в её голосе не презрение, а что-то похожее на растерянность. — Мы приехали просто… поговорить. По-семейному.
— По-семейному, — повторил он. — Замечательно. Давайте тогда поговорим по-семейному. Вы приехали без звонка, без предупреждения, без цветов, без единого вопроса о том, как ваша дочь перенесла роды. Вы положили на её койку папку с документами. Вы дали ей понять, что её ребёнок для вас — нежелательное обстоятельство. Я правильно понимаю?
Отец вздёрнул подбородок:
— Это наш семейный вопрос. И вас он не касается.
— Мой сын лежит сейчас на груди у вашей дочери, — тихо сказал Элиас. — Он мой. И он — часть этой семьи. Поэтому всё, что касается его матери и его самого, касается меня напрямую.
— Вы не муж ей, — резко бросила мать. — Вы даже не в отношениях. Вы просто… биологический отец.
— Мама, — тихо сказала я.
Все повернулись ко мне. Я всё ещё сидела на кровати, прижимая Ноа к груди. Маленький, тёплый, пахнущий молоком и детством. Он не знал, что за него сейчас разворачивается война. Он просто спал, смешно морща носик.
— Мама, — повторила я. — Вы пришли не к нему. Вы пришли ко мне. Так вот, я вас слушаю.
Мать поджала губы.
— Мы хотим, чтобы ты подписала документы. Сегодня. Сейчас.
— Нет.
— Кира…
— Нет, — повторила я. — Я не подпишу передачу доли. Ни сегодня. Ни завтра. Вообще никогда. Грант не получит мои двенадцать процентов. И «Мерсер Девелопмент» не уйдёт к его покупателю. Это моя компания. И моего сына она тоже будет касаться. Так же, как меня.
Отец шагнул к кровати. Элиас даже не пошевелился, но я заметила, как напряглись его плечи.
— Ты понимаешь, что делаешь? — тихо спросил отец.
— Понимаю.
— Ты ставишь под удар всё, что строилось десятилетиями. Всё, что создал мой отец. Всё, что создал я. Ты готова разрушить семейное дело ради… — он осёкся, но слово всё равно повисло в воздухе.
— Ради ребёнка, — закончила я. — Да. Ради него. И ради себя.
— Ты эгоистка.
— Возможно. Только это вы приехали к роженице с папкой документов. Не я.
Отец сжал челюсти. Я видела, как побелели костяшки его пальцев — он вцепился в портфель, который до сих пор держал в руке.
— Ты об этом пожалеешь, — сказал он.
— Вряд ли.
— Мы отзовём всё.
— Отзывайте.
— Ты останешься ни с чем.
— У меня есть сын. И у него есть отец.
Я перевела взгляд на Элиаса. Он смотрел на меня — не на родителей, не на адвокатов. На меня. И в его глазах было то самое выражение, которое я видела в машине, когда он узнал, что я не подписала никаких бумаг. Спокойная, уверенная, почти нежная.
Он едва заметно кивнул. Мол: «Я здесь».
Мать вдруг всхлипнула. Я посмотрела на неё с удивлением. Она стояла у окна, прижав ладонь к губам, и глаза у неё блестели.
— Это же твоя семья, Кира, — сказала она. — Что с тобой стало? Ты же всегда была другой. Тихая. Послушная. А теперь…
— А теперь у меня есть сын, — ответила я. — И я не хочу, чтобы он рос в доме, где его считают безотцовщиной.
— Ты сама так назвала его!
— Нет. Это вы так назвали его. Два часа назад. При мне. При нём.
Мать всхлипнула ещё раз, отвернулась к окну. Отец взял её за локоть, что-то зашептал. Я не разобрала слов, да и не хотела.
Элиас сделал шаг вперёд.
— Я думаю, разговор окончен, — сказал он. — Мои адвокаты проводят вас до выхода. Все дальнейшие контакты — только через представителей.
Администратор услужливо открыла дверь. Старший адвокат сделал приглашающий жест.
Отец постоял ещё несколько секунд. Я видела, как ему хочется что-то сказать — что-то весомое, уничтожающее. Но он не сказал. Просто развернулся и вышел. Мать последовала за ним, не оглянувшись.
Дверь закрылась.
В палате остались я, Ноа, Элиас и младший адвокат, который что-то тихо набирал на планшете.
— Оставьте нас, — сказал Элиас.
Мужчина кивнул и вышел.
И мы остались втроём.
Тишина после бури
Элиас не сразу подошёл. Сначала он стоял у двери, будто решал, можно ли приближаться. Потом медленно снял пиджак, небрежно повесил на спинку стула, закатал рукава рубашки. И только после этого подошёл к кровати.
Присел рядом на край.
— Как ты? — спросил он.
— Устала.
— Врачи что говорят?
— Что всё хорошо. Ноа здоров. Я тоже.
Он посмотрел на сына. Долго. Молча. В этом взгляде было всё сразу: страх, нежность, растерянность. Я впервые видела Элиаса Вейла таким. Он всегда был человеком, который контролирует всё. А тут сидел на краю больничной койки и не знал, куда деть руки.
— Можно? — спросил он наконец.
Я кивнула.
Он протянул руку, осторожно коснулся пальцем крошечной ладошки. Ноа смешно пошевелил пальчиками и сжал его палец.
Элиас выдохнул. Шумно, прерывисто, как будто до этого не дышал.
— Господи, — прошептал он. — Он настоящий.
— А ты сомневался?
— Не в этом. Просто… — он замолчал, покачал головой. — Просто пока не увидишь, не поймёшь.
Я смотрела на него и думала, как странно всё сложилось. Год назад я и представить не могла, что буду сидеть в роддоме с ребёнком от Элиаса Вейла — человека, которого половина делового мира боялась, а вторая половина ненавидела. Он был жёстким, закрытым, со скандальной репутацией. Вокруг него всегда было много слухов — про взлёты, падения, бывших любовниц и деловые войны.
Но когда я пришла в его офис с папкой документов два года назад, он был первым, кто меня выслушал. Не перебил. Не осудил. Просто выслушал.
А потом сказал: «Вы даже не представляете, Кира, сколько людей пытались обмануть меня в этой жизни. И как редко кто-то приходит просто с правдой».
Он помог мне тогда. Не потому что был добрым. А потому что ненавидел, когда слабого зажимают. Особенно если зажимают те, кто считает себя сильными.
— Они ещё вернутся, — сказал Элиас, глядя на Ноа. — Твои родители. Особенно отец.
— Знаю.
— Ты готова?
— Я готова.
Он поднял на меня глаза:
— Если хочешь, я разберусь. Полностью. Ты просто подпишешь несколько бумаг, и все их попытки станут нереальными.
— Нет. — Я покачала головой. — Я сама.
— Кира…
— Элиас, я не хочу прятаться за тобой. Я должна сама. Иначе они всегда будут говорить, что я выжила только благодаря тебе.
Он усмехнулся:
— А разве нет?
— Нет. Я ушла из компании сама. Сама собрала документы. Сама пришла к тебе. Ты помог мне, но решение всегда было моё. И подпись моя. И двенадцать процентов мои. Я не отдам их Гранту. Я не отдам их вообще никому. А если для этого придётся бороться — я буду бороться.
Он смотрел на меня долго. Потом наклонился и поцеловал в висок.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда у меня только один вопрос.
— Какой?
— Когда ты выйдешь отсюда, мы поедем домой. К тебе или ко мне?
Я улыбнулась:
— А если я скажу «к себе»?
— Тогда я сниму квартиру рядом.
— Ты серьёзно?
— Кира, — он взял мою руку, переплёл пальцы со своими, — я не отойду от тебя дальше, чем на один звонок. Особенно сейчас. Особенно после того, что здесь было.
— Я не беззащитная.
— Знаю. Но это не повод оставлять тебя одну.
Я смотрела на наши руки. Его — большие, тёплые, с коротко подстриженными ногтями и едва заметным шрамом на запястье. Мои — бледные, усталые, с синими венами после капельниц.
— Тогда поедем к тебе, — сказала я. — Но с одним условием.
— Слушаю.
— Никаких разговоров о моих родителях. Хотя бы неделю.
Он усмехнулся:
— Неделя. Договорились.
— И ещё. Я хочу, чтобы Ноа был записан на тебя. Официально. Сразу.
Элиас замер. Я почувствовала, как сжались его пальцы.
— Ты уверена?
— Да.
— Но твоя семья…
— Моя семья может катиться ко всем чертям, — отрезала я. — Мой сын будет носить фамилию отца. Он будет знать, кто его отец. И никто, слышишь, никто и никогда не посмеет назвать его безотцовщиной.
Он молчал. Потом поднял мою руку к губам и поцеловал. Долго, нежно, закрыв глаза.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что.
— Есть за что. Ты не обязана была.
— Обязана. Он — твой.
Больше мы не говорили. Просто сидели. Элиас держал мою руку, я — Ноа. В палате было тихо, только монитор попискивал да за окном шумел город, просыпаясь после дождя.
Впервые за долгое время я чувствовала покой.
Но я знала, что это ненадолго.
Первые трещины
Дом у Элиаса оказался не таким, как я представляла.
Я почему-то думала, что он живёт в пентхаусе где-нибудь в небоскрёбе, со стеклянными стенами, минималистичной мебелью и запахом дорогого кондиционера. А он привёз нас в старый особняк за городом. Два этажа, кирпичный фасад, увитый диким виноградом, подъездная дорожка, посыпанная гравием. Крыльцо с коваными перилами. Над дверью — старинный светильник, который качался на ветру.
— Это твой дом? — спросила я, когда машина остановилась.
— Да. Не удивляйся. Я купил его восемь лет назад у одной пожилой пары. Они не могли больше за ним ухаживать. А я… просто не захотел, чтобы его снесли.
— Ты сентиментален.
— Я практичен. В городе я бы давно сошёл с ума.
Дом встретил нас запахом дерева, свежезаваренного чая и ещё чем-то неуловимым — может, сушёных трав, а может, просто времени. Было тепло, из кухни доносился приглушённый голос женщины — экономка, как объяснил Элиас, приходила три раза в неделю, а после родов будет приходить каждый день.
— Мне не нужна прислуга, — сказала я.
— Она не для тебя. Для дома.
— Элиас…
— Кира, — он остановился на лестнице, обернулся. — Это не обсуждается. Ты только родила. Тебе нужно восстанавливаться. А я не умею варить супы, убирать и стирать детские вещи. Давай оставим это как есть.
Я вздохнула, но спорить не стала. Устала.
Он отвёл меня в спальню на втором этаже. Большая кровать, кремовые стены, окна в пол. Из них открывался вид на сад — заснеженные яблони, старые качели, припорошённая дорожка.
— Здесь уютно, — сказала я.
— Это твоя комната. Пока. Детская — соседняя. Я покажу.
Он открыл дверь рядом. Я заглянула внутрь и замерла. Детская уже была готова. Кроватка с бортиками, комод, пеленальный столик. На окнах — светло-серые шторы с зайцами. На стене — картина: медвежонок в ночном колпаке, держит в лапах звёздочку.
— Когда ты успел? — спросила я.
— Пока ты была в больнице.
— Ты же знал, что я могу не согласиться переехать.
— Знал. — Он пожал плечами. — Поэтому и сделал. Чтобы у тебя не было причин отказываться.
Я покачала головой. Но внутри что-то непривычно оттаяло. Я не привыкла, чтобы для меня что-то делали. Чтобы готовились. Чтобы ждали.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— Пожалуйста.
Первые несколько дней прошли спокойно. Ноа спал, просыпался, требовал грудь, снова засыпал. Я жила в каком-то полупрозрачном тумане — не высыпалась, но и усталости почти не чувствовала. Адреналин от разговора с родителями постепенно отступал, оставляя после себя пустоту и странное оцепенение.
Элиас уходил на работу, но каждый вечер возвращался не позже восьми. Иногда раньше. Он сам готовил мне чай, сидел рядом, когда я кормила Ноа, и не задавал лишних вопросов. Просто был.
Но чем дальше, тем чаще я замечала за ним какую-то напряжённость. Он часто выходил из комнаты, чтобы ответить на звонок. Пару раз до меня долетали обрывки фраз: «Нет, только через моего представителя», «Пусть попробуют». Один раз он громче обычного сказал в трубку: «Мне не важно, что там считает Грант Мерсер».
Я не спрашивала. Но понимала: мои родители не успокоились.
И не ошиблась.
Через десять дней после выписки, когда я впервые вышла в сад подышать морозным воздухом, к дому подъехала машина. Я не узнала её сначала. Потом увидела, как водитель открывает дверь, и на дорожку выходит мой брат.
Грант.
Он был в сером пальто, шапку не надел, и его светлые волосы сразу растрепал ветер. Увидел меня у крыльца, махнул рукой, будто мы расстались вчера.
— Привет, сестрёнка, — сказал он, подходя к калитке. — Ну и домик. Неплохо ты устроилась.
Я стояла, прижимая к себе плед. Ноа был в доме, с экономкой, но я всё равно напряглась.
— Ты зачем приехал?
— Поговорить. По-родственному.
— Я не в настроении.
— А я и не спрашиваю разрешения.
Он открыл калитку, не дожидаясь приглашения. Прошёл по дорожке, встал напротив. Смотрел на меня сверху вниз — он был на голову выше, широкий, холёный, с той самой улыбкой, которая всегда бесила меня в детстве.
— Ты сильно изменилась, — сказал он.
— Прошло два года.
— И что? Я тебя помню другой.
— Ты меня вообще не помнишь, Грант. Ты помнишь только то, что удобно.
Он хмыкнул:
— Может быть. Но сейчас я приехал не спорить. Просто хочу, чтобы ты знала: у отца был инсульт.
Я замерла.
— Что?
— Инсульт. Два дня назад. Сейчас он в больнице, состояние тяжёлое. Мать не говорит, но врачи намекнули, что восстановление будет долгим. Если будет.
Я смотрела на брата и не знала, что сказать. Инсульт. Отец. Тот самый человек, который четыре месяца назад швырнул мне в лицо папку с документами, а потом заявил, что я для него умерла.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я тихо.
— Потому что тебе нужно знать. И потому что есть ещё кое-что.
— Что?
— Мать считает, что это ты довела его. Что твой отказ подписать документы, твой скандал в больнице, твоя связь с Вейлом — всё это добило его. — Грант смотрел на меня пристально, без улыбки. — Ты хоть понимаешь, что наша семья разваливается из-за тебя?
Я почувствовала, как внутри поднимается холод. Медленный, знакомый.
— Из-за меня? — переспросила я. — Из-за меня?
— Ты ушла из компании. Ты собрала компромат. Ты спряталась за Вейлом. Ты родила вне брака. Ты отказалась от доли. Из-за тебя всё полетело в тартарары. Ты же этого добивалась, разве нет?
— Я не добивалась, чтобы у отца был инсульт.
— Но ты ничего не сделала, чтобы этого не было.
Я смотрела на него и вдруг поняла: он приехал не поговорить. Он приехал добить. Чтобы я почувствовала вину. Чтобы сломалась и подписала всё, что надо.
— Грант, — сказала я медленно, — а ты знаешь, почему я ушла из компании?
— Потому что тебе не хватило амбиций.
— Потому что ты воровал.
Он побледнел. Всего на секунду. Потом взял себя в руки, усмехнулся:
— Опять эти сказки.
— Не сказки. У меня есть документы. И они не у меня одной. Так что если ты думаешь, что я подпишу передачу доли из-за чувства вины — можешь считать, что ты зря приехал.
— Кира, ты не понимаешь. Если компания не получит деньги нового инвестора, она обанкротится. Отец в больнице. Я не справляюсь. Ты хочешь, чтобы всё, что он строил, сгорело?
— Я хочу правды.
— Правды?! — он почти крикнул. — Правда в том, что ты разрушаешь нашу семью! Правда в том, что мать выплакала все глаза! Правда в том, что отец, возможно, умрёт, а ты даже не приедешь к нему!
Я молчала. Сердце стучало где-то в горле.
— Кира, — Грант понизил голос, шагнул ближе. — Поехали в больницу. Просто увидь его. Он спрашивал о тебе.
— Спрашивал?
— Да. Вчера, в себя приходил. Только твоё имя и повторял.
Это был удар ниже пояса. Я почувствовала, как дрогнула. Как в груди что-то сжалось, заныло. Но с другой стороны… он мог врать. Он умел врать. Всю жизнь умел.
— Я не поеду, — сказала я.
— Почему?
— Потому что не верю тебе.
Он смотрел на меня долго. Потом покачал головой:
— Ты всегда была холодной. Но не настолько.
Он развернулся и пошёл к машине. У калитки остановился, обернулся:
— Кира, подумай. Время уходит. И у отца, и у компании. Ты можешь и дальше играть в гордую мать-одиночку. Но потом будет поздно.
Машина уехала. Я стояла на крыльце, смотрела на заснеженные яблони и чувствовала, как внутри всё перемешалось: злость, вина, страх, недоверие.
И где-то на дне — то самое чувство из палаты.
Ясность.
Я больше не знала, кто из нас прав. Но я точно знала одно: обратно в ту семью я не вернусь.
Разговоры на кухне
Вечером, после того как Ноа уснул, я спустилась на кухню. Элиас был там — сидел за столом, перед ним стояли чашка с остывшим кофе и раскрытый ноутбук. Он что-то читал, хмурился, но, увидев меня, сразу захлопнул крышку.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Почему ты спрашиваешь?
— У тебя лицо такое, будто ты весь день таскала камни.
Я села напротив, налила себе чай. Руки чуть дрожали. Помолчала.
— Приезжал Грант, — сказала я.
— Я знаю.
— Что?
— Камеры. У дома всё под контролем. Я видел.
Я сжала кружку:
— Значит, ты и разговор слышал?
— Нет. Только запись с камеры у ворот. Внутри двора нет звука. Но я видел, как ты с ним разговаривала. И видел, как он уехал.
— Почему ты ничего не сказал?
— Ждал, когда ты сама захочешь. — Он откинулся на спинку стула. — Ну так что?
— Отец в больнице. Инсульт.
Элиас не удивился. Только кивнул:
— Знаю. Мне сообщили вчера.
— И ты молчал?
— Я не хотел тебя тревожить. Ты кормишь, не высыпаешься. Думал, скажу позже.
— Элиас, это мой отец!
— Который ворвался к тебе в палату и требовал отказаться от наследства. Прости, но я не считаю, что он заслужил твои слёзы.
Я молчала. Он был прав, и от этого злилась ещё больше.
— Грант говорит, что я довела его.
— Грант врёт.
— А если нет?
Элиас вздохнул, потёр переносицу.
— Кира, твой отец — взрослый человек. У него были проблемы с давлением задолго до пожара с твоими акциями. Я проверял. Он два года сидел на таблетках и скрывал это от семьи. Так что нет, ты его не доводила. Он сам шёл к этому.
Я смотрела в свою кружку. Чай остывал, но пить не хотелось.
— Грант хочет, чтобы я приехала в больницу, — сказала я.
— А ты хочешь?
— Не знаю.
Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня. Потом встал, обошёл стол, сел рядом. Взял мою холодную ладонь в свою.
— Если хочешь поехать — поезжай. Я не буду тебя отговаривать.
— А если нет?
— Тогда не поезжай. Это твой выбор. И каким бы он ни был, я на твоей стороне.
Я подняла на него глаза:
— Даже если я решу, что должна помириться с ними?
— Даже тогда.
— Но ты же их ненавидишь.
— Я никого не ненавижу, Кира. Мне просто всё равно. Кроме тебя и Ноа.
Мы сидели на кухне, в тишине, в тёплом свете старой лампы над столом. Где-то наверху, в детской, тихо дышал наш сын. А во мне боролись два чувства: желание узнать, что с отцом, и страх снова оказаться в той палате, где меня унизили.
— Я подумаю, — сказала я наконец.
— Хорошо.
Он поцеловал меня в висок. Поднялся, убрал ноутбук, чашку. У двери обернулся:
— И ещё, Кира.
— Да?
— Если решишь ехать, я поеду с тобой. Не потому что не доверяю. А потому что не хочу, чтобы ты была там одна.
Я кивнула.
И впервые за долгое время почувствовала, что у меня есть кто-то, кто не требует выбора. Просто стоит рядом. И ждёт.
А это уже было больше, чем я когда-либо имела.
Звонок из больницы
Через три дня позвонила мать.
Я как раз укладывала Ноа после кормления. Телефон завибрировал на тумбочке, и я сначала не хотела брать. Но потом увидела номер — домашний, старый, который я помнила с детства.
— Да, — сказала я тихо.
— Кира. — Голос у неё был чужой, сломленный. — Твой отец хочет тебя видеть.
— Зачем?
— Он не может говорить. Но он написал твоё имя. На бумаге. Врачи говорят, это хороший знак.
Я молчала. Смотрела на Ноа, который уже засыпал у меня на руках. Маленький, тёплый, беззащитный.
— Кира, я прошу тебя. Приезжай. Хотя бы ненадолго. Он всё время ищет тебя глазами, когда приходит в себя.
— А ты? — спросила я. — Ты тоже хочешь меня видеть?
В трубке повисла пауза. Потом мать ответила:
— Я хочу, чтобы с твоим отцом всё было хорошо.
И это было так по-матерински. Всё, что угодно, — лишь бы не признать, что она сама хочет. Лишь бы не извиниться.
— Я подумаю, — сказала я.
— Кира, время…
— Я знаю. Я подумаю.
Я отключилась, положила Ноа в кроватку, подошла к окну. За стеклом падал снег. Тот же самый, что в день нашей выписки.
