Виолетта стояла и смотрела на меня. Улыбка у неё ещё держалась, но уже как-то криво. Дамы за её спиной перестали смеяться. Одна начала рассматривать скатерть, вторая — потолок. Официант с подносом прошёл мимо, и запах жареных грибов на секунду перебил духи.
Я не двигалась. Внутри всё кипело, но я знала: если сейчас скажу хоть слово — голос дрогнет. А этого я не могла себе позволить. Не перед ней.
И тут у входа в зал что-то произошло. Я услышала, как задвигались стулья, кто-то сказал: «О, Аркадий Сергеевич». Толпа у колонны разошлась.
Он шёл быстро, не глядя по сторонам. Высокий, в тёмно-синем костюме, галстук сбился набок. Рядом с ним — мужчина лет шестидесяти, в простой рубашке, пиджак накинут на плечи. Руки у него были тяжёлые, как у человека, который всю жизнь что-то тянет, мнёт, режет. Я такие руки узнаю из тысячи.
Аркадий подошёл ко мне и выдохнул:
— Ну наконец. Я думал, ты уже уехала. Пробки, извини.
Виолетта переводила взгляд с него на меня и обратно. Улыбка сползла.
— Аркаша, — сказала она, — ты… вы знакомы?
— Знакомы? — Он обернулся. — Виолетта, это [имя]. Тот самый мастер, о котором я тебе говорил. Полгода я за ней ездил. Контракт в машине, осталось подписать. Я же тебе говорил, что сегодня она будет.
В зале стало тихо. Даже музыка, кажется, стихла. Виолетта моргнула. Потом ещё раз. Потом посмотрела на мою сумку.
— Та самая? — переспросила она. — Но я думала… то есть…
— Что ты думала? — Аркадий нахмурился.
Она не ответила. Одна из её дам сделала шаг назад, будто её тут не стояло.
Мужчина в пиджаке на плечах подошёл ближе. Посмотрел на сумку. Потом на меня. Прищурился.
— Погоди, Аркадий, — сказал он. — Дай-ка.
Он не взял сумку, только провёл пальцем по ремню, по потёртому углу. И вдруг улыбнулся.
— Я эту вещь знаю. Это же её работа. Я её ещё девчонкой помню. Григорий, — он протянул мне руку. — Отец твой, Григорий Петрович, кожу у меня брал. Помнишь?
Я кивнула. Горло пересохло.
— Помню, — сказала я.
Виолетта смотрела на нас, как на сцену в чужом спектакле.
— Григорий Петрович, — начала она, — вы тоже её знаете? Но я не понимаю…
— А что тут понимать? — Григорий повернулся к ней. — Ты, Виолетта, над сумкой смеялась. А зря. Это не просто сумка. Это, можно сказать, реальная история из жизни. Я сам свидетель.
Он обвёл глазами гостей. Никто не уходил. Все смотрели.
— Было это лет двенадцать назад, — сказал Григорий. — Мы поехали в тайгу, за сырьём. Я, её отец, и она. Молодая совсем, но уже сшила вот эту сумку. Первую. Не расставалась с ней. Ну, поехали и поехали. Приехали на место, встали в зимовье. Мужики ушли на дальний кордон, а она осталась. С ней пёс был, Кузьма. Здоровый такой, лохматый, я его ещё щенком привозил.
Виолетта хотела что-то сказать, но Григорий не дал.
— И вот, значит, остаётся она одна. Утром пошла к ручью. А там — медведь. Встреча с медведем, если кто не знает, это не в зоопарке конфетку купить. Он вышел из малинника, метрах в десяти. Она не побежала. Замерла. А Кузьма как рванёт. Залаял, в сторону пошёл, отвлекать. Медведь за ним. Она в зимовье, дверь на щеколду. Сидит. Слышит — треск, рычание. Пёс вернулся через час, весь в грязи, но живой. Лапу поранил, но живой.
Гости молчали. Кто-то поставил бокал на стол.
— А потом дождь. Три дня. Река поднялась, мужики не могли вернуться. Выживание в лесу, скажу я вам, не по телевизору. Холодно, сыро, спичек мало. Она ела, что было. Ягоды, сухари, чай из трав. Пёс с ней спал, грел. Она потом рассказывала: сидит у окна, а сумка на гвозде висит. И она себе говорит: «Я её сама сшила. Значит, сама и вынесу». Дурь, конечно, девчачья. Но с ней не сдалась.
Он замолчал. Посмотрел на Виолетту.
— Преданность животных — это одно, — сказал он тихо. — А вот преданность своему делу — это другое. Эта сумка три дня под дождём провисела, потом её чинили, штопали. Она и сейчас с ней. Потому что это не тряпка из бутика. Это вещь. А ты говоришь — рынок.
В зале стало так тихо, что я услышала, как у официанта звякнула вилка о поднос.
Виолетта покраснела. Не знаю, что там у неё было внутри, но лицо у неё стало как у школьницы, которую поймали за подсказкой. Она открыла рот, закрыла. Её дамы уже отступили на шаг, будто их тут не было.
Аркадий посмотрел на жену. Потом на меня. Потом снова на неё.
— Виолетта, — сказал он ровно. — Ты извинишься.
— Аркаша, ну я же не знала…
— Извинишься, — повторил он. — И принесёшь нам контракт в малый зал. Мы подпишем без шума.
Она сглотнула. Посмотрела на меня. В глазах у неё было что-то такое, чего я не ожидала. Не злость. Растерянность.
— Извините, — сказала она. — Я… погорячилась.
Я кивнула. Не потому, что простила. Просто не хотела продолжать.
Она ушла, стуча каблуками. Григорий подмигнул мне:
— Не сердись на неё. Она всю жизнь при муже. А ты сама. Разница видна.
Аркадий взял меня под локоть и повёл в малый зал. Там было тише, пахло деревом и кофе. На столе лежала папка. Он открыл её, достал ручку.
— Прости, — сказал он. — Я не думал, что так выйдет.
— Ты не виноват, — ответила я. — Я привыкла.
— Не должна была привыкать.
Я посмотрела на него. Он был серьёзный, без улыбки. И я вдруг поняла, что он действительно ждал этого контракта. Не из-за денег. Из-за работы. Ему было важно, чтобы всё было по-честному.
Я взяла ручку. Подписала. Он подписал. Мы пожали руки.
— Завтра пришлю образцы, — сказала я. — И план цеха. Если Виолетта хочет проверить — пусть приезжает.
— Не хочет, — усмехнулся он. — Но я приеду.
Я вышла из ресторана. На улице было холодно. Река блестела под фонарями. Я достала телефон, посмотрела на пропущенные. Три от сына, одно от мастера. Написала: «Всё хорошо. Подписала».
Сумка висела на плече. Потёртая, с облезшим ремнём. Я провела по ней ладонью. Внутри всё ещё сидела та злость, но уже остывала, как чай в чашке. Я знала, что завтра будет работа. А это лучше любых извинений.
Но когда я уже садилась в машину, телефон звякнул. Сообщение с незнакомого номера: «Это Виолетта. Нам надо поговорить. Не о контракте. О другом».
Я уставилась на экран. И почему-то вспомнила, как она сказала «извините». Слишком быстро. Слишком гладко.
Пальцы зависли над кнопкой. Я не ответила. Пока.
Я не ответила на сообщение. Приехала домой, поставила чайник. Сын уже спал. На кухне горел свет, на столе — крошки от печенья. Я убрала, вымыла чашку. Села. Телефон лежал рядом. Экран горел: «Это Виолетта. Нам надо поговорить. Не о контракте. О другом». Я перевернула телефон экраном вниз. Чай остыл. Я всё равно выпила.
Уснула поздно. Снился цех, почему-то пустой. Только швейные машинки гудели сами по себе.
Утром встала в шесть. Сын ещё спал. Я собралась, вышла. На улице морось, асфальт блестит. В цехе пахло кожей и кофе. Мастера уже пришли. Кто-то кроил, кто-то красил. Я прошла в свой угол, включила лампу. На столе лежали эскизы. Вчерашний контракт — в папке. Я посмотрела на него и почему-то вздохнула.
В десять позвонили с незнакомого номера. Я взяла.
— Алло.
— Это Виолетта. — Голос тихий, без хохота. — Я вчера написала. Вы не ответили.
— Было поздно.
— Я знаю. Извините. Можно мне приехать? В цех. Поговорить.
Я помолчала. Посмотрела на мастеров. Никто не слушал.
— Приезжайте. Адрес знаете?
— Знаю. Аркаша говорил.
— Хорошо. Через час буду.
Она приехала через сорок минут. Я как раз заканчивала с эскизом. Услышала шаги. Обернулась.
Виолетта стояла в дверях. Без каблуков, в простом пальто, без кольц. Волосы собраны. Она выглядела меньше. Как будто сдулась.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Проходите.
Она прошла. Огляделась. Увидела стеллажи с кожей, рулоны, инструменты. Потрогала одну шкуру. Потом другую.
— У вас тут… — начала она, но не договорила.
— Садитесь, — я показала на стул. — Чай?
— Нет, спасибо.
Она села. Положила сумку на колени. Дорогую, гладкую. И вдруг сказала:
— Я хочу заказать сумку.
— Какую?
— Такую, как у вас. Ту самую.
Я посмотрела на неё. Она не шутила.
— Она не продаётся.
— Я знаю. Я не купить. Я хочу, чтобы вы сделали такую же. Для меня.
— Зачем?
Она опустила глаза. Потом снова подняла.
— Я видела, как на неё смотрел Григорий. И Аркаша. Они смотрели на неё, как на что-то настоящее. А на меня… — она замолчала. — Я не хочу это обсуждать. Просто сделайте. Я заплачу.
Я откинулась на спинку стула. В цехе зашумела машинка. Кто-то из мастеров громко сказал: «Нитки кончились».
— Это не заказ, — сказала я. — Это реальная история из жизни. Она не повторяется.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаете. — Я встала, взяла свою сумку с гвоздя. Положила перед ней. — Вот. Смотрите.
Она провела пальцем по потёртости. По ремню.
— Здесь была вода. Три дня. Я думала, она развалится. Но нет. Я её чинила сама. Ночью, при свечке. Потому что спичек было мало.
Виолетта слушала.
— И ещё был пёс. Кузьма. Он отвёл медведя. Если бы не он, меня бы не было. Это не просто сумка. Это память. Вы хотите такую же? Но у вас нет ни медведя, ни Кузьмы.
Она молчала. Потом тихо сказала:
— У меня была собака. В детстве. Дворняжка. Мама отдала её, когда мы переехали. Я плакала три дня. А потом перестала. Забыла.
Я села обратно.
— Хотите попробовать? — спросила я.
— Что?
— Сделать сама. Не заказать. А сделать. Я дам кожу, инструменты. Покажу. Если получится — заберёте. Если нет — тоже заберёте. Но это будет ваша.
Она посмотрела на меня. В глазах — что-то такое, чего я раньше не видела. Не злость, не растерянность. Что-то другое.
— Я не умею.
— Научу. Не быстро. Но научу.
Она долго молчала. Потом кивнула.
— Хорошо.
Я встала, подошла к стеллажу. Достала кусок кожи. Не самый дорогой, но хороший. Положила перед ней. Рядом — шило, нитки, нож.
— Начнём с простого, — сказала я. — Держите.
Она взяла кожу. Неумело, как берут чужое. Но взяла.
Где-то за стеной зазвонил телефон. Мастер крикнул: «Это вас!» Я не пошла. Смотрела, как Виолетта держит кожу. Как она её гладит. Как будто впервые.
— Ладно, — сказала я. — Сначала научитесь чувствовать материал. Закройте глаза.
Она закрыла. Я стояла рядом. В цехе пахло кожей, кофе и немного — дождём. За окном морось усилилась. Кто-то из мастеров включил радио. Тихо-тихо.
Виолетта сидела с закрытыми глазами и держала кусок кожи. И я подумала: может, из этого что-то выйдет. А может, нет. Но пока — она здесь.
Я отошла к столу, взяла свой остывший чай. Сделала глоток. И стала ждать.
