– Я знаю, что ты иногда помогала, – повторил Андрей, но уже тише. – Но чтобы вот так… блокировать. Это же мама, Эля.
Она подняла на него глаза. В них не было злости. Только усталость, как у человека, который очень долго нёс тяжёлый чемодан и наконец поставил его на пол.
– Андрей, сядь. Пожалуйста. Ты меня не слышишь.
Он не сел. Прошёлся по кухне, зачем-то открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл. Взял со стола телефон, положил обратно. За окном снова залаяла собака, и этот лай вдруг показался оглушительным.
– Я слышу, – сказал он. – Ты говоришь, что мама брала деньги. Сколько?
– За три года? – Эля усмехнулась, но как-то без веселья. – Сто восемьдесят тысяч. Может, больше. Я перестала считать после того, как она попросила «на лекарства», а сама купила путёвку в санаторий. Не в тот, где лечат. А в тот, где танцы и караоке.
Андрей замер.
– Ты уверена?
– Я видела фотографии. В соцсетях. У неё открытый профиль, если ты забыл.
Он опустился на табурет. Тот скрипнул под ним, как будто тоже устал. На столе лежала вчерашняя газета, которую никто не читал. Рядом – чашка с остывшим чаем, на поверхности радужная плёнка.
– Почему ты не сказала мне? – спросил он.
– Говорила. Дважды. Ты ответил: «Ну, она же мама. Ей нужнее». И я замолчала.
Андрей потёр лицо ладонями. Щетина кололась, он не брился с пятницы. На плите что-то щёлкнуло – забыли выключить конфорку, и теперь она тихо шипела, выпуская газ. Эля встала, повернула вентиль. Вернулась на место.
– Я не прошу тебя выбирать между мной и твоей матерью, – сказала она. – Я просто больше не буду финансировать её караоке. И её молчание. Потому что когда я в прошлом году попала в больницу, она даже не позвонила. Сказала: «Занята, внуки приехали».
– Какие внуки? – не понял Андрей.
– Дети её подруги. Она называет их внуками. А наш сын ей, видимо, не внук.
В коридоре зазвонил телефон. Городской, старый, который они держали только для бабушки. Андрей дёрнулся, но Эля покачала головой. Телефон звонил долго, надрывно, потом смолк. Через минуту в кармане Андрея завибрировал мобильный. На экране светилось: «Мама».
Он посмотрел на Элю. Она смотрела в окно.
– Ответь, – сказала она. – Только не говори, что я здесь.
Андрей вышел в коридор. Эля слышала его приглушённый голос: «Да, мам… Нет, всё нормально… Я не знаю… Позже, хорошо?» Он вернулся через минуту, бледный.
– Она сказала, что ты её заблокировала. Сказала, что ты… – он запнулся, – что ты выгнала её из нашей жизни.
– Я не выгоняла. Я просто закрыла дверь, в которую она ломилась три года.
Андрей сел напротив. Между ними лежала скатерть с кофейным пятном, и это пятно вдруг стало центром кухни. Как будто всё остальное – шкафы, занавески, магнитик на холодильнике – отошло на второй план.
– Что нам теперь делать? – спросил он.
– Тебе – решать. Мне – жить. Я устала, Андрей. Не от неё. От того, что я всё время должна. Должна давать, должна молчать, должна улыбаться. А потом оказалось, что эта реальная история из жизни – не про нас. Это её история. А я в ней – просто кошелёк.
Андрей долго молчал. Потом встал, налил себе воды из графина, выпил залпом. Поставил стакан так, что тот звякнул о столешницу.
– Я поговорю с ней, – сказал он. – Сам. Без тебя.
– Хорошо.
– Но ты разблокируешь её. Не сейчас. Потом. Когда я поговорю.
Эля покачала головой.
– Нет.
– Эля…
– Нет, Андрей. Я не буду делать вид, что ничего не было. И ты не заставишь меня.
Он хотел что-то сказать, но она уже встала и пошла в комнату. Дверь закрыла тихо, без хлопка. Андрей остался на кухне один. Посмотрел на чашку с остывшим чаем, потом на телефон. На экране снова светилось «Мама». Он сбросил.
За окном начало светлеть. Двор опустел, только дворник в оранжевом жилете скрёб асфальт лопатой. Андрей взял тряпку и вытер кофейное пятно. Скатерть осталась влажной, но чистой.
В комнате Эля сидела на кровати, поджав ноги. Рядом лежал телефон, экран погас. Она смотрела на стену, где раньше висела фотография. Потом встала, достала из шкафа коробку, вынула ту самую фотографию – сын на выпускном, улыбается, в руках аттестат. Протёрла стекло рукавом и повесила обратно.
Андрей зашёл в комнату. Остановился в дверях.
– Я позвоню ей завтра, – сказал он. – Скажу, что мы больше не можем давать деньги. И что если она хочет общаться – пусть общается по-человечески. Не через кассу.
Эля кивнула. Не обернулась.
– Я не знаю, что будет дальше, – продолжил он. – Но ты права. Так дальше нельзя.
Она наконец посмотрела на него. В глазах стояли слёзы, но не падали. Она смахнула их ладонью, как будто стирала пыль.
– Знаешь, что самое смешное? – сказала она. – Я ведь не из-за денег. Я из-за тишины. Когда я звонила, она сбрасывала. Когда писала – не отвечала. А как только нужно было – сразу «Элечка, солнышко». Я не солнышко. Я человек.
Андрей подошёл, сел рядом. Взял её руку. Она не отняла.
За стеной у соседей заиграла музыка – что-то из восьмидесятых, тихо, через подушку. День начинался как обычно. Но что-то всё же сдвинулось. Медленно, со скрипом, как старая дверь.
– Я люблю тебя, – сказал Андрей.
– Я знаю, – ответила Эля. – Просто иногда этого мало.
Он не стал спорить. Просто держал её за руку. А телефон на столе снова завибрировал. На этот раз – сообщение. От Галины Ивановны. Андрей взял телефон, прочитал. «Сынок, ты меня слышишь? Эта женщина разрушает нашу семью. Ты должен её остановить».
Он посмотрел на Элю. Потом на экран. Потом снова на Элю.
– Что там? – спросила она.
– Ничего, – сказал он и выключил телефон. – Потом.
Он положил трубку экраном вниз. И впервые за долгое время ему стало тихо. Не пусто, а именно тихо. Как в лесу, когда ты стоишь один и слышишь только своё дыхание. Он вспомнил, как в детстве отец рассказывал ему про выживание в лесу – про то, как важно не паниковать и слушать. И ещё про встречу с медведем. Отец говорил: «Главное – не беги. Стой. И смотри ему в глаза». Тогда Андрей смеялся. Теперь – нет.
Он вздохнул и придвинул Элю ближе. Она уткнулась ему в плечо. За окном дворник закончил работу и ушёл. Наступило утро.
На следующее утро Андрей проснулся раньше будильника. В квартире было тихо, только холодильник на кухне гудел, как старый трактор. Эля спала, отвернувшись к стене, одеяло сползло на пол. Он поднял его, укрыл её. Она не проснулась.
На кухне он включил чайник и долго смотрел, как тот закипает. Пар поднимался к потолку, оседал каплями на шкафах. Он не любил этот момент – когда вода уже кипит, а ты ещё не решил, что будешь делать. С мамой было так же.
Он набрал её номер в семь утра. Она ответила после третьего гудка. Голос сонный, но сразу настороженный.
– Андрюша? Что-то случилось?
– Нет, мам. Поговорить надо.
Пауза. Он слышал, как она зажигает свет, как скрипит кровать. Наверное, села.
– Ну говори.
– Это про деньги. И про Элю.
– А, – сказала мама. И в этом «а» было всё: и обида, и готовность к бою, и что-то ещё, похожее на торжество. – Ну конечно. Она уже нажаловалась.
– Мам, я не хочу ссориться. Я просто хочу понять. Ты брала у неё деньги?
– Я не брала. Я одалживала. Это разные вещи.
Андрей налил себе чай, забыл про сахар, отпил. Горько.
– Ты вернула хоть раз?
– Андрей, – голос мамы стал твёрже, – я тебя растила одна. Я ночей не спала. Я тебе всё отдала. А теперь ты меня спрашиваешь про какие-то копейки?
– Это не копейки, мам. Это сто восемьдесят тысяч.
– Ой, всё. Началось. Ты считаешь мои долги. А то, что я тебе жизнь дала, ты не считаешь?
Он закрыл глаза. За стеной Эля кашлянула во сне. Чайник щёлкнул, выключаясь. В окне напротив женщина в халате поливала цветы на подоконнике, и это почему-то раздражало.
– Мам, я не про жизнь. Я про то, что ты обещала вернуть и не вернула. И про то, что ты не позвонила, когда Эля в больнице лежала.
– У неё был аппендицит. Подумаешь.
– У неё была операция.
– Ну и что? Я в твоём возрасте вообще без больниц жила. И ничего.
Андрей потёр переносицу. На столе лежала вчерашняя газета, он взял её, свернул в трубочку, потом развернул обратно. Руки не знали, куда деться.
– Я больше не буду давать деньги, – сказал он. – Ни я, ни Эля.
– То есть ты меня бросаешь?
– Я не бросаю. Я просто говорю, что так больше не будет.
– Значит, она тебя настроила. Я так и знала. Эта женщина тебя окрутила. Ты стал другим.
– Я не стал другим. Я просто устал.
– От меня устал?
– От всего, мам. От того, что я всё время между вами. От того, что ты звонишь только когда что-то нужно. От того, что я не помню, когда ты последний раз просто спросила, как у меня дела.
Тишина. Долгая. Он слышал, как она дышит. Потом – как открывается кран, набирается вода. Наверное, она пошла на кухню. У неё всегда была привычка мыть посуду, когда нервничала.
– Ну знаешь, – сказала она наконец. – Я тебя не заставляла жениться на ней.
– Мам…
– Нет, ты послушай. Я тебя предупреждала. Я говорила: она не наша. Она другая. Городская. Ей бы всё по-своему. А ты не слушал.
Андрей вспомнил, как Эля в первый год их брака пекла пироги и носила маме. Как покупала ей лекарства. Как молчала, когда мама при гостях называла её «приезжей». Он тогда тоже молчал. Сейчас он этого не забудет.
– Мам, я не буду это обсуждать. Я просто хотел сказать: если ты хочешь общаться – звони просто так. Не за деньгами. Не за чем-то. Просто так.
– А если мне нужны деньги?
– Тогда скажи честно. И я решу. Но не через Элю.
– Ах, значит, теперь через тебя? А она что, королева?
– Она моя жена.
– А я твоя мать.
– И это не соревнование.
Он сказал это громче, чем хотел. В комнате что-то упало – наверное, Эля встала и задела тапок. Он прислушался. Тишина.
– Ладно, – сказала мама. – Поговорили. Позвони, когда остынешь.
И положила трубку. Не попрощалась. Просто щёлк – и гудки.
Андрей сидел с телефоном в руке. На экране загорелось: «Вызов завершён». Он поставил чай, который уже остыл, в микроволновку. Та зажужжала, засветилась изнутри. Он смотрел на неё, как на телевизор.
Эля вышла из комнаты. В халате, волосы собраны в кривой пучок. Она не сказала ни слова, просто налила себе воды и села напротив. Взяла печенье из вазочки, откусила.
– Поговорил? – спросила она.
– Поговорил.
– И?
– Ничего. Всё то же. Я виноват, ты виновата, она бедная.
Эля кивнула. Отломила кусочек печенья, положила обратно. Микроволновка пискнула. Андрей достал чай, но пить не стал.
– Знаешь, – сказала Эля, – я вчера ночью думала. Про нас. Про всё это. И вспомнила одну историю. Мне папа рассказывал. Про преданность животных. У них на работе был пёс, который ждал хозяина у проходной каждый день. Даже когда тот заболел и не вышел. Пёс сидел. Три дня. Потом его забрали. А хозяин умер. Так вот, я подумала: я как этот пёс. Ждала, что меня заметят. А меня не замечали. Только когда кормить надо было.
Андрей хотел что-то сказать, но она покачала головой.
– Не надо. Я не жалуюсь. Просто говорю, как есть.
Она встала, поставила стакан в раковину. Вода зашумела, смывая крошки. Андрей смотрел на её спину, на то, как она вытирает руки полотенцем. Полотенце было старое, с вышивкой – ещё её мама вышивала.
– Я тебя не брошу, – сказал он.
– Я знаю, – ответила она, не оборачиваясь. – Просто иногда мне кажется, что ты уже давно не со мной. А с ней. Просто телом здесь.
Он встал, подошёл, обнял её со спины. Она замерла, потом откинула голову ему на плечо. Так они стояли минуту, может, две. За окном снова залаяла собака. Во дворе кто-то громко сказал: «Привет!» – и это «привет» прозвучало так буднично, что стало почти невыносимо.
– Я позвоню ей вечером, – сказал Андрей. – Ещё раз. Скажу, что мы не будем ссориться. Но и она пусть не давит.
– Делай как знаешь, – сказала Эля. – Только я в этом участвовать не буду.
– Хорошо.
Она высвободилась, пошла в ванную. Зашумела вода. Андрей остался на кухне. Посмотрел на телефон. На экране было сообщение от мамы: «Ты пожалеешь». Он прочитал, потом стёр. И пошёл завтракать – впервые за долгое время с аппетитом.
