Разговор на газоне
Илья посмотрел на неё так, будто она заговорила с ним на неизвестном языке.
— Надь, ну что ты опять начинаешь? Люди приехали, отдыхать хотят. Ты же сама любишь, когда дом полный. Я помню, ты говорила.
— Я говорила полгода назад. Когда это было два раза за лето, а не каждые выходные.
— Ну не каждые же…
— Каждые, Илья. Каждые. С мая.
Он моргнул. Открыл рот, закрыл. Потом обернулся — гости уже расселись на веранде, кто-то достал телефон, кто-то тёр пиво о стол, дети носились между деревьями с дикими криками. Солнце стояло высоко, и от всего этого шума и гомона у Нади заболела голова.
— Ладно, — Илья понизил голос, — давай так. Я сейчас пожарю мясо, а ты просто… ну, что-нибудь лёгкое. Порезать помидоры, там, зелень. Не надо никакого оливье. Просто по-простому.
Помидоры. Зелень. Просто по-простому. Надя услышала себя со стороны — так, наверное, звучит человек, который уже сто раз объяснял и снова объясняет, а его собеседник кивает, но не слышит ни слова.
— Ты не понял, — она говорила тихо и медленно, и от этой медленности Илья чуть отступил назад. — Я не буду сегодня готовить. Вообще. Ни помидоры, ни зелень, ни мясо. Я не буду накрывать на стол и не буду убирать после. Это твоя компания — ты и развлекай.
Где-то за сараем заорал ребёнок — видимо, упал, но тут же сам себя утешил и побежал дальше. Из веранды донёсся женский смех, звонкий и беззаботный, и Надя подумала, что эта женщина сейчас смеётся, а через два часа будет так же, как все остальные — с полным ртом, сытая и довольная, уезжать домой, где её ждёт тишина и пустая кухня, которую помыли заранее.
Илья стоял перед ней. Шампуры в одной руке, пачка угля в другой. Он выглядел так, будто ему дали сложную задачу по математике, а он прогулял весь семестр.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Ну а что мне им сказать?
— Скажи, что мясо будет через полчаса. И разожги мангал сам. Ты же взрослый мужчина, Илья. Ты же строил этот дом «своими руками», как сам любишь повторять. Мангал, наверное, тоже осилишь.
Она сказала это без яда, почти устало. Развернулась и пошла в дом.
Сборы
На кухне она постояла минуту, просто глядя перед собой. На столе — разделочная доска, нож, пучок укропа, который она утром принесла из огорода, чтобы высушить на зиму. На подоконнике — начатая книга, заложенная рецептовой вырезкой из журнала. На холодильнике — магнитики, которые она коллекционировала, и календарь, где её рукой аккуратно выписаны все приёмы гостей за лето. Даты, количество человек, что готовила. Она вела этот календарь не от хорошей жизни, а чтобы потом, если Илья снова скажет «не каждые же выходные», просто раскрыть и показать.
Она раскрыла. Посчитала быстро. С конца апреля — двадцать три приёма. Двадцать три. Из них четыре — просто огромные, по три-четыре семьи. Это не дача, это ресторан без персонала.
Надя выдохнула, закрыла календарь. Сняла фартук, повесила на крючок. Прошла в спальню, собрала сумку — паспорт, кошелёк, зарядка, телефон, свитер, потому что вечером в сентябре уже зябко. Кроссовки на ноги. Ключи от машины — на полочке у двери, там, где Илья клал свои, когда приезжал первым.
Через окно спальни было видно, как Илья стоит у мангала и смотрит на него, как на нерешённую задачу. Рядом крутился его институтский друг Лёша, что-то советовал, размахивал руками. Уголь ещё не горел. Дым шёл тонкий, вялый, нехотя.
Надя прошла через гостиную. На диване уже сидела жена Лёши, Инна, с младенцем на руках, и кормила его из бутылочки. Увидела Надю с сумкой, подняла брови.
— Ты уходишь?
— Да, — Надя кивнула. — Уезжаю. Илья на кухне сам справится.
Инна смотрела на неё с тем выражением, которое бывает у людей, когда они вроде бы хотят сказать «ну ты даёшь», но не решаются. Младенец чмокнул бутылочку и засопел.
— А как же…
— Всё нормально, — Надя улыбнулась коротко. — Отдыхайте.
Дорога
Машина выехала за ворота. Дачный посёлок тянулся по обе стороны дороги — дома, заборы, калитки, где-то лаяла собака, где-то стригли газон. Надя ехала медленно, не торопясь, окна приоткрыты. Пахло скошенной травой и чем-то сладким — может, поздние яблоки в чьём-то саду уже падали и подгнивали на земле.
Она свернула на грунтовую дорогу, которая вела не к трассе, а в сторону, к лесу. Не потому что планировала — просто руки сами повернули руль. Ехать по трассе домой, в квартиру, где пусто и гулко, не хотелось. Хотелось куда-то, где тихо. Лес был рядом — дачный посёлок стоял на самом краю, за ним начинался сосновый бор, а дальше — поле и речка.
Надя проехала минут пять, припарковалась под обочиной, у старой лесополосы. Выключила двигатель. Тишина. Такая густая, что даже в ушах зазвенело. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза.
Впервые за день — ни звона посуды, ни детских воплей, ни Ильиных объяснений.
Она посидела так минут десять, потом достала телефон. Два пропущенных от Ильи. Одно сообщение: «Ты куда уехала? Что мне делать???»
Три вопросительных знака. Три. Как будто это и есть главное — что ему делать.
Она убрала телефон в сумку. Вышла из машины.
Лес
Сосновый бор начинался сразу за лесополосой. Сухая хвоя под ногами, прошлогодние шишки, где-то наверху — ветер в кронах, глухой и ровный. Надя пошла по тропинке, просто чтобы идти, чтобы ноги двигались, а голова наконец замолчала.
Тропинка вывела к небольшой поляне, а за ней — спуск к речке. Мелкой, узкой, с торчащими камнями и корягами. Надя села на бревно у воды, достала телефон, чтобы посмотреть время, и увидела, что Илья написал ещё три сообщения. Последнее: «Надя, это не смешно. Гости ждут».
Она уже хотела убрать телефон, когда услышала треск в кустах. Не такой, как от птицы или белки. Более тяжёлый. Ветка хрустнула, потом ещё одна.
Надя замерла. Подняла голову.
…
Из-за поваленного дерева, шагах в двадцати, вышел он. Большой, бурые бока, мохнатая голова с маленькими тёмными глазами. Медведь. Не очень крупный — может, годовалый или двухгодовалый, но для Нади, которая видела медведей только в зоопарке и на картинках, — огромный.
Она не двигалась. Вспомнила — вроде нельзя бежать, нельзя кричать, надо медленно отступать. Но ноги не слушались, потому что вся она превратилась в один большой сгусток страха, от макушки до кроссовок.
Медведь посмотрел на неё. Понюхал воздух. Наклонил голову, как собака, которая пытается понять, что ей говорят. Постоял секунду. Развернулся и ушёл обратно в кусты, неспешно, переваливаясь.
Надя выдохнула так, будто не дышала всё это время. Руки дрожали. Сердце билось где-то в горле. Она села обратно на бревно — точнее, ноги подкосились, и она просто осела.
Сидела и смеялась — тихо, нервно, почти со слезами. Потому что минуту назад она думала, что самое страшное в её жизни — это горы немытой посуды и муж, который не слышит. А вот поди ж ты — встреча с медведем в подмосковном лесу, и ничего, жива. Даже как-то легче стало. Словно страх, накопленный за лето, нашёл выход и утёк через этот нелепый, невозможный момент.
Она посидела ещё минут двадцать. Потом поднялась и пошла обратно по тропинке. Телефон молчал — может, Илья устал писать, может, отвлёкся на гостей, которые всё-таки чего-то хотели поесть.
У машины Надя остановилась. На капоте, прямо у лобового стекла, сидел кот. Чужой, рыжий, с разорванным ухом и тощими боками. Кот посмотрел на неё, не двинулся, только моргнул.
— Ну и ладно, — сказала Надя вслух. — Поехали, что ли.
Кот не ушёл. Она открыла дверь, села за руль. Кот запрыгнул на заднее сиденье, свернулся калачиком и закрыл глаза. Просто так. Без приглашения, без вопросов.
Надя глянула на него в зеркало заднего вида. Потом завела машину и выехала на дорогу.
Рыжий
Кот оказался мужиком с характером. Не то чтобы Надя планировала заводить животное — у неё и в голове-то не было ни одной мысли про кота, вообще про домашних животных. Но этот рыжий вел себя так, будто они давно договорились.
На заднем сиденье он умывался. Серьёзно так, основательно — лапой за ухом, потом морду, потом снова за ухом. Надя глянула в зеркало — он сидит, словно таксист, который привык к долгим поездкам и его уже ничего не удивляет.
У заправки на трассе она остановилась, вышла, купила бутылку воды и пакетик молока — единственное, что пришло в голову. Кот, когда она открыла дверь, не дёрнулся, не попытался сбежать. Понюхал молоко, лакнул раз, другой, потом отошёл, лёг на сиденье и задремал.
— Ну хоть кто-то сегодня не требует от меня салатов, — сказала Надя.
Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на неё с выражением, которое можно было перевести как «не нуди». И снова закрыл.
Телефон завибрировал на пассажирском сиденье. Илья. Четвёртый раз за последние сорок минут. Надя не взяла трубку. Не потому что принципиально — просто не знала, что ему сказать. Что она сейчас едет по трассе с чужим котом на заднем сиденье? Что полчаса назад в лесу встретила медведя? Что ей до сих пор трясёт руки, только теперь не от злости, а от адреналина, который никуда не делся?
Звонок оборвался. Пришло сообщение: «Надя, ну ответь хотя бы. Я не понимаю что происходит».
Она набрала ответ, стёрла. Набрала снова, стёрла. Потом написала: «Я жива. Перезвоню позже». И убрала телефон в сумку.
Квартира
В квартиру она вошла в начале девятого. Темно уже почти, фонари во дворе горят, окна соседей светятся. Лифт, пятый этаж, ключ в замке — щёлк, и дверь открылась в прохладную, нежилую тишину.
Квартира пахла застоявшимся воздухом и лимонным средством, которым она мыла полы в прошлую среду. На кухонном столе — ваза с яблоками, купленными ещё неделю назад. Два из них уже смягчились, третье — ничего, ещё нормальное. В раковине — чистая посода, вымытая и перевёрнутая на полотенце. На холодильнике — тот самый календарь, синий, с рисунком подсолнухов. Она привезла его с дачи в начале лета, чтобы не путаться, но так ни разу и не повесила дома.
Кот прошёл в квартиру первым. Осмотрел коридор — понюхал обувь, ботинки Ильи, которые стояли у стены ещё с прошлого воскресенья. Заглянул на кухню. Прошёл в комнату. Запрыгнул на подоконник, свернулся и затих.
Надя разулась, повесила куртку. Поставила чайник. Стояла у плиты и смотрела, как вода медленно закипает, и думала — не о чём-то конкретном, а просто так, обрывками. Вот Илья стоит у мангала с шампурами и не знает, с какой стороны подойти к углю. Вот жена Лёши кормит младенца и, наверное, уже третий раз спрашивает, когда будет салат. Вот дети топчут её клумбу с флоксами, и флоксы уже не встанут, сколько их ни поливай.
Чайник щёлкнул. Надя налила себе чай, пошла в комнату, села в кресло у окна. Кот на подоконнике дышал ровно, спиной к ней. За окном — двор, фонарь, чья-то «Приора» под окнами, тёмные кроны лип.
Она отпила чай. Обжеглась. Поставила кружку на подоконник рядом с котом. Тот не пошевелился.
Телефон зазвонил. Илья. Пятый раз.
Надя взяла трубку.
— Да.
— Надя, ты где?! Я уже не знаю, что думать! Гости голодные, мясо я пожарил, ну, оно какое-то… подгоревшее с одной стороны. Лёша помог, но у нас не получилось нормально. Инна спрашивала, где салаты. Я сказал, что ты уехала по делу. Надя, ты когда вернёшься?
Она слушала его голос — суетливый, виноватый, но не совсем виноватый, а скорее недовольный тем, что план дал сбой, — и думала: вот он звонит и спрашивает, когда она вернётся. Не «ты как», не «что случилось», не «я был неправ». А когда вернёшься. Потому что гости голодные, и ему нужен кто-то, кто решит эту проблему.
— Илья, — она говорила тихо, — я сегодня не вернусь.
Пауза. Длинная, неловкая.
— То есть как — не вернёшься? А гости?
— Гости — твои. Ты позвал — ты и развлекай.
— Надя, ну что ты как ребёнок! Я же не просил ничего такого, просто поесть, по-быстрому. Ну сорвалось у меня, ну не предупредил. Давай ты завтра приедешь, и поговорим нормально.
— Завтра. Конечно.
— Ну?
— Завтра я приеду. Поговорим.
Она положила трубку. Кот на подоконнике открыл глаза, посмотрел на неё. И снова закрыл.
Надя допила чай, уже остывший. Прошла в ванную, открыла воду. Пока набиралась ванна, стояла перед зеркалом — своё лицо показалось чужим. Не злое, не заплаканное, а какое-то обмякшее. Круги под глазами, которые она не замечала летом, потому что всё время была на солнце. Сухие губы. Морщинка между бровей, которая появилась в прошлом году и с тех пор не уходила.
Она опустилась в воду, горячую, до подбородка, и лежала так, не двигаясь. Пар поднимался к потолку, зеркало запотело. Снаружи, за стеной, слышно было, как соседи смотрят телевизор — приглушённый звук, смех, реклама.
Она лежала и не думала ни о чём. Просто лежала. Это было впервые за очень, очень долгое время.
Ночь
В постель она легла около одиннадцати. Кот — она так и не придумала ему имя — пришёл сам, запрыгнул в ноги, свернулся. Тёплый, живой, тяжёлый. Дышал мерно, и от этого дыхания было странно спокойно.
За окном гудела трасса. Где-то далеко — сирена. Потом тишина.
Надя закрыла глаза. Перед ними поплыли картинки: мангальный дым, детские панамки на яблоне, Илья с шампурами, бурые бока медведя в кустах. Всё смешалось, как кадры из разных фильмов, склеенных в один.
Она заснула, не заметив как.
Проснулась в три ночи. Не от кошмара — просто так, без причины. Лежала в темноте, смотрела в потолок. Кот у ног не шевелился. Часы на тумбочке светились зелёным — 3:14.
Она подумала: а ведь это реальная история из жизни, и не расскажешь первому встречному. Вот сижу, мол, ночью, в своей же квартире, с чужим котом, и мне так хорошо, как не было, наверное, весь год. Потому что никто ничего не требует. Никто не зовёт гостей. Никто не спрашивает, когда будут салаты.
Она перевернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку. Кот тихо вздохнул во сне.
Завтра надо будет поехать на дачу. Не ради Ильи — за вещами. Забрать то, что ей важно. Остальное пусть разбирает сам.
Но это завтра. А пока — три часа ночи, тёплый кот в ногах, тишина, и впервые за долгое время никуда не надо.
