Что увидел дядя Боря
Дядя Боря — мужик крепкий, пятьдесят шесть лет, всю жизнь на стройке. Он всякого навидался. Но когда он вошёл в квартиру Оли, у него ноги подкосились.
Запах ударил в нос сразу. Сладкий, тяжёлый, как из мусорного бака летом. Дядя Боря машинально прикрыл нос рукавом, но было поздно — этот запах уже въелся в горло.
Оля лежала на диване. Лицо серо-синее, глаза чуть приоткрыты, будто она не спала, а просто смотрела в потолок. Руки вытянуты вдоль тела. Одна нога свесилась на пол. На журнальном столике — недопитая чашка чая, уже с плёнкой сверху. Рядом — пульт от телевизора. По экрану всё ещё шли какие-то мультики, без звука.
— Мариша, — хрипло сказал дядя Боря, — иди пока к тёте Ире. Быстро.
Девочка посмотрела на него огромными глазами. Куклу прижала к груди так, что пластиковые ручки хрустнули.
— А мама?
— Иди, я сказал. Потом.
Он вывел её на площадку, постучал к себе. Тётя Ира открыла, всплеснула руками, но дядя Боря только мотнул головой — мол, потом. Завёл Маришу в квартиру, закрыл дверь и вернулся.
Первым делом он набрал 103. Руки тряслись, палец не попадал по кнопкам. Диспетчерша спросила адрес, он сказал, потом добавил:
— Тут женщина… не дышит. Трое суток, наверное.
— Скорая выехала, — сказала диспетчер. — Не трогайте тело. Ждите.
Тело. Он так и сказал — тело. Дядя Боря сел на табуретку в коридоре и уставился в стену. На стене висели детские рисунки. Солнце, дом, три человечка: мама, девочка и… кто-то ещё, наверное, сосед. Или просто палочка.
В квартире было тихо. Только телевизор бубнил что-то про смешариков. Дядя Боря встал, выключил его. Стало ещё тише. Он слышал, как в ванной капает вода. Кап. Кап. Кап.
Потом приехали.
Скорая и полиция
Врач — молодая женщина в синем халате — вошла первой. За ней фельдшер с чемоданом. Они прошли в комнату, и дядя Боря остался в прихожей. Слышал, как они переговариваются шёпотом. Потом врач вышла, лицо бледное.
— Вы кто ей будете? — спросила она.
— Сосед. Дядя Боря. Она одна с дочкой жила. Девочка у меня сейчас.
— Понятно. — Врач вздохнула. — Смерть констатирована. Примерно трое суток. Причина — предположительно острая сердечная недостаточность. Может, тромб. Точнее скажет экспертиза.
Дядя Боря кивнул. Он не понимал половины слов, но смысл доходил медленно, как поезд на запасной путь.
— Полицию вызвали?
— Да, сейчас приедут.
И они приехали. Двое: участковый в форме и мужчина в штатском, с папкой. Задали кучу вопросов. Когда Оля последний раз выходила на работу? Кто её видел? Были ли у неё проблемы со здоровьем? Пили ли она? Нет, не пила. Курила? Нет. Жаловалась на сердце? Вроде нет.
— У неё дочка пяти лет, — сказал дядя Боря. — Мариша. Она сейчас у моей жены. Мать-одиночка. Родственников я не знаю. Никого у неё не было.
Мужчина в штатском кивнул, записал что-то.
— Органы опеки мы уведомим, — сказал он. — Девочку пока оставят у вас? Или в приют?
— У нас, — быстро сказал дядя Боря. — Куда в приют. Она нам как родная.
— Хорошо. Завтра с вами свяжутся.
Когда все уехали, дядя Боря закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В квартире Оли ещё оставался этот запах. Он открыл окно на кухне, закурил в форточку. Руки всё ещё трясло.
Вечер на кухне
Тётя Ира поила Маришу чаем с печеньем. Девочка молчала, только крошки собирала в ладошку. Куклу положила рядом на стул.
— Мам, — сказала Мариша вдруг. — А когда мама проснётся?
Тётя Ира замерла. Посмотрела на дядю Борю, который стоял в дверях.
— Мариша, — сказал он тихо. — Мама… она не проснётся. Она уехала. Далеко.
— На небо?
— Да. На небо.
Девочка подумала немного, потом кивнула и откусила печенье. Дядя Боря вышел в коридор, чтобы не заплакать при ней.
Позже, когда Мариша уснула в их спальне, на кухне собрались втроём: дядя Боря, тётя Ира и сосед сверху — Григорий. Мужик лет шестидесяти, бывший охотник, сейчас на пенсии. Он спустился, потому что слышал шум, увидел полицейскую машину. Пришёл узнать, что случилось.
Ему рассказали. Григорий долго молчал, крутил в руках кружку с чаем. Потом сказал:
— Вот так вот. Живёшь, живёшь, а потом — раз. И всё. Я вот вспоминаю… это ведь реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Со мной в девяносто четвёртом году такое было — до сих пор мурашки.
Дядя Боря поднял голову.
— Что было-то?
Григорий отхлебнул чаю, помолчал.
— Пошёл я как-то в тайгу. Один. На неделю. Обычное дело — проверить избушку, капканы. Собака со мной была, лайка. Белка. Умная, зараза. Мы с ней десять лет вместе ходили. И вот идём мы по тропе, а навстречу — медведь. Шатун. Здоровый, худой, злой. Я даже ружьё поднять не успел. Он на дыбы — и на меня.
Григорий замолчал. Тётя Ира прикрыла рот рукой.
— И что? — спросил дядя Боря.
— А то. Белка моя бросилась на него. Собака против медведя — это же смерть. Но она не думала. Просто кинулась, вцепилась в лапу. Медведь заревел, отвлёкся на неё. Я за это время успел откатиться, ружьё схватить. Выстрелил. Два раза. Второй в голову. Медведь упал. А Белка… она ещё дышала. Я её на руки взял, до избушки донёс. Но не спас. Кровью истекла. Вот так. Преданность животных — она ведь не как у людей. Она без всяких там “если” и “но”. Просто до конца.
Он замолчал. На кухне было слышно, как тикают часы.
— Я после этого год в лес не ходил, — сказал Григорий. — А потом понял: она мне жизнь спасла. И я должен жить. За неё. Вот так вот. А вы говорите — Оля. Трое суток. Девочка одна. Это же… это же выживание в лесу, только в квартире. Только зверь не снаружи, а внутри. Сердце.
Дядя Боря сжал кулаки. Тётя Ира вытирала глаза фартуком.
— Что теперь с Маришей-то? — спросил Григорий.
— У нас побудет, — сказал дядя Боря. — Пока опека не решит. Может, усыновим. Не знаю. Но в приют не отдадим.
Григорий кивнул.
— Правильно. Ребёнок ни в чём не виноват. И мать её не виновата. Никто не виноват. Просто жизнь.
Он допил чай, встал.
— Если что надо — приходите. Я наверху. Помогу чем смогу.
Когда он ушёл, тётя Ира сказала:
— Боря. А если родственники объявятся? Вдруг у Оли где-то есть мать? Или отец?
— Она говорила, что никого нет. Воспиталка. Детдом. Я спрашивал как-то, по пьяни, года два назад. Она сказала: “Дядя Боря, у меня только Мариша. Больше никого”.
Тётя Ира вздохнула.
— Ладно. Завтра будем звонить в опеку. А сейчас спать. Утро вечера мудренее.
Они легли, но никто не спал. Дядя Боря лежал и смотрел в потолок. Слышал, как Мариша во сне что-то бормочет. Наверное, зовёт маму.
А в квартире этажом ниже всё ещё витал этот запах. И чашка с недопитым чаем стояла на столике. И телевизор был выключен. Но детские рисунки на стене остались. Солнце, дом, три человечка. Только теперь их стало двое.
Утром должны были приехать из опеки. Дядя Боря не знал, что будет дальше. Но он точно знал одно: он не бросит эту девочку. Ни за что.
Утро после
Дядя Боря проснулся в шесть. Привычка. На стройке двадцать лет вставал в пять тридцать, потом организм сам будил. Он лежал, смотрел в потолок. Рядом сопела тётя Ира. Из комнаты доносилось тихое бормотание Мариши. Девочка разговаривала во сне с куклой.
Он встал, пошёл на кухню. Поставил чайник. За окном ещё темно, только фонарь у подъезда мигает. Дядя Боря достал из холодильника колбасу, сыр. Нарезал хлеб. Руки делали всё сами, а голова была пустая. Как будто внутри выключили свет.
Мариша вышла в пижаме. Волосы растрёпаны, кукла под мышкой. Глаза красные, но не плачет.
— Дядя Боря, — сказала она. — А мама уже на небе?
— Да, — сказал он. — Уже там.
— Ей там хорошо?
— Хорошо.
Девочка кивнула и села за стол. Взяла кусок хлеба, стала есть. Медленно, как будто жевала резину. Тётя Ира вышла из спальни, увидела это, отвернулась к плите. Плечи затряслись. Она делала вид, что мешает чай.
Потом пришла опека.
Лариса Петровна
Женщина в очках, лет сорока, с папкой. Представилась — Лариса Петровна. Села на кухне, разложила бумаги. Спросила:
— Вы кто ребёнку?
— Соседи, — сказал дядя Боря. — Дядя Боря и тётя Ира. Мы её с рождения знаем. Оля нам её оставляла, когда на смену уходила.
— Понятно. Значит, временная опека. Оформим на вас. Но нужны документы: свидетельство о смерти, ваши паспорта, справки. И ещё — документы матери.
— В квартире есть.
— Хорошо. Я с вами схожу.
Они пошли в квартиру Оли. Дядя Боря открыл дверь своим ключом — Оля сама дала, на всякий случай. Внутри всё ещё пахло, но уже слабее. Окно на кухне было открыто, дядя Боря сам открыл вчера.
Лариса Петровна прошла в комнату, огляделась. На диване — сложенное одеяло. На столике — чашка. Она взяла её, поморщилась, поставила на место.
— Документы где?
— В шкафу, на верхней полке. В коробке из-под обуви.
Нашли. Паспорт Оли, свидетельство о рождении Мариши, трудовая книжка. Ещё — договор социального найма. И фотографии. Оля молодая, лет двадцать, с парнем. На обороте подписано: «Серёжа, 2018». Лариса Петровна перевернула, посмотрела, отложила.
— Отец ребёнка? — спросила она.
— Не знаю. Оля не говорила. Говорила только, что ушёл.
— А родственники?
— Никого. Она из детдома. Я спрашивал.
Лариса Петровна вздохнула, записала что-то. Потом сказала:
— Ладно. Временную опеку оформлю. Но вам нужно будет собрать справки. И ещё — если объявятся родственники, мы обязаны сообщить.
— Объявятся, — тихо сказал дядя Боря. — Уже.
Лариса Петровна подняла глаза.
— В смысле?
— Вчера звонила какая-то женщина. Сказала — мать Оли. Я не знаю, правда или нет. Но она хочет приехать.
— Мать? — Лариса Петровна нахмурилась. — Оля говорила, что её нет.
— Говорила.
— Что ж. Пусть приезжает. Я с ней поговорю. А вы пока никуда Маришу не отдавайте. Поняли?
— Понял.
Она ушла. Дядя Боря остался в квартире Оли. Посмотрел на фотографии. Оля смеётся. Молодая, счастливая. Серёжа обнимает её за плечи. А потом — ничего. Никаких других фотографий. Только Мариша. Много Мариши. В садике, на площадке, с куклой. И ни одной с родственниками.
Похороны
Деньги собирали всем подъездом. Кто тысячу, кто五百. Григорий дал пять. Сказал: «На хороший гроб хватит». Дядя Боря не спорил. Он поехал в морг, оформил бумаги. Там очереди, запахи, люди в чёрном. Женщина в окошке сказала:
— Одежду принесите. И деньги на услуги.
Он вернулся домой, взял Олино платье. Синее, в цветочек. Гладил его на столе, а руки тряслись. Мариша подошла, потрогала ткань.
— Это мамино?
— Мамино.
— Пусть мама будет красивая.
— Будет.
Похороны были на маленьком кладбище за городом. Автобус ждали долго. Дождь моросил. Мариша стояла в чёрном платье, которое купили в «Детском мире». Куклу взяла с собой. Гроб опустили в яму. Мариша смотрела, как комья земли стучат по крышке. Потом спросила:
— Дядя Боря, а маме там не холодно?
Тётя Ира присела рядом, обняла её.
— Нет, солнышко. Там тепло.
Григорий стоял в стороне, курил. Потом подошёл, бросил окурок в лужу.
— Земля ей пухом, — сказал. — Хорошая была баба. Работящая.
Дядя Боря кивнул. Сказать было нечего.
Поминки
Дома накрыли стол. Кутья, блины, кисель. Соседи пришли, посидели, поговорили. Кто-то вспомнил, как Оля зимой снег разгребала во дворе. Кто-то — как она Маришу на санках катала. Все говорили, а Мариша ела блины и молчала.
Потом вдруг сказала:
— Мама теперь с Белкой.
Григорий поперхнулся чаем.
— С какой Белкой?
— С собакой. Которая её спасла. Ты же рассказывал. Она теперь с Белкой.
Григорий поставил кружку. Встал, вышел в коридор. Дядя Боря пошёл за ним. Григорий стоял у окна, смотрел на улицу.
— Ты ей про Белку рассказал? — спросил дядя Боря.
— Ага. Вчера. Не подумал, что она запомнит.
— Она всё запоминает. Ей пять лет, а она как взрослая.
Григорий вытер глаза ладонью.
— Вот так вот. Преданность животных — она не как у людей. Белка за меня жизнь отдала. А Оля — за Маришу. Только никто не спас. Никто не успел.
Он замолчал. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене.
Незнакомый номер
Вечером все ушли. Мариша уснула в спальне, обняв куклу. Тётя Ира мыла посуду. Дядя Боря сидел на кухне, пил остывший чай. Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Он взял.
— Алло.
Женский голос, немолодой, с хрипотцой.
— Здравствуйте. Я по поводу Ольги. Я её мать.
Дядя Боря замер. Чайная ложка в его руке дрогнула.
— Какая мать? Она сказала, что никого нет.
— Я знаю. Она не хотела. Так вышло. Я увидела в интернете. В новостях. Это правда?
— Правда. Похороны были сегодня.
На том конце заплакали. Тихо, в трубку. Дядя Боря молчал. Потом спросил:
— Где вы были пять лет?
Она не ответила. Только повторяла:
— Я хочу увидеть внучку. Маришу. Я хочу её увидеть.
— Приезжайте, — сказал дядя Боря. — Адрес знаете?
— Знаю.
Он положил трубку. Посмотрел на тётю Иру. Она стояла в дверях, вытирала руки полотенцем.
— Кто это?
— Мать Оли. Объявилась.
Тётя Ира села на табуретку. Полотенце упало на пол.
— Вот тебе и никого.
Дядя Боря встал, подошёл к окну. На улице темно, только фонарь мигает. В комнате спала Мариша. Завтра будет новый день. И что в нём — никто не знал.
