Ну вот, собственно, продолжение. Простите, что сразу не написала, руки тряслись, пришлось накапать валерьянки. Короче, сидим мы с Пашей на веранде, кофе остыл, а мы всё смотрим друг на друга и не знаем, с чего начать.
Паша первым нарушил тишину. Он поставил телефон на стол, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть это сообщение, и выдохнул:
— Три месяца. Ань, это же не две недели. Это… это вообще как? Они что, не понимают, что мы работаем? Что у нас не отель?
Я только плечами пожала. В горле застрял комок, и я не могла выдавить ни слова. Внутри всё кипело, но одновременно было какое-то дурацкое оцепенение. Как будто я знала, что это случится, и всё равно оказалась не готова.
— Может, это шутка? — Паша взял телефон, перечитал ещё раз. — Нет, не шутка. Тут даже обратный билет указан. И мама. Тётя Люба, значит, тоже едет. Аня, ты помнишь, как она в прошлый раз переставляла всю посуду и говорила, что ты суп варишь неправильно?
Я кивнула. Ещё бы не помнить. Я потом месяц искала свою любимую лопатку, которую тётя Люба засунула в дальний ящик, потому что «ей там удобнее».
— Паш, — наконец выдавила я, — я не выдержу. Три месяца. Они же нас съедят. Марина будет ходить за мной и просить пирожки, Толик будет лежать на диване и комментировать новости, а дети… ты помнишь планшет?
Паша поморщился. Ещё бы он не помнил. Планшет стоил как половина нашей новой кухни, и после того случая мы полгода не могли позволить себе ничего лишнего.
— Помню, — мрачно сказал он. — Слушай, ну а что мы можем сделать? Они же билеты купили. Сказать «не приезжайте» — это же скандал на всю родню. Мама твоя что скажет?
— А мама наша тут при чём? — вскинулась я. — Мама живёт в Пскове, она к ним не едет. Это тётя Люба — её сестра. И вообще, мама сама в прошлый раз сказала: «Аня, ну ты потерпи, они же родные». Легко ей говорить, она с ними не живёт.
Паша встал, подошёл к перилам веранды и закурил. Он курит редко, только когда нервничает. Я смотрела на его спину и чувствовала, как внутри поднимается волна отчаяния. Мы так долго шли к этому дому, к этой жизни. Я вспомнила, как мы жили в одной комнате, как спали на матрасе на полу, потому что кровать ещё не купили. Как Паша в выходные не отдыхал, а штукатурил стены. Как я ночами сидела над дизайн-проектами, чтобы заработать на новые окна.
И вот теперь всё это — наш дом, наша тишина, наше личное пространство — должно было превратиться в проходной двор.
— Паш, — тихо сказала я. — Я не хочу. Я просто не хочу, и всё.
Он обернулся. В глазах у него была такая же тоска, как у меня.
— Я тоже не хочу, Ань. Но давай подумаем. Может, есть какой-то вариант? Ну, например, мы можем сказать, что у нас ремонт. Что мы сами не дома. Что мы уезжаем.
— Куда мы уедем на три месяца? — я горько усмехнулась. — У нас ипотека, работа. Мы не можем просто взять и сбежать.
— Тогда, может, поговорить с Мариной? Ну, честно. Сказать, что мы не можем принять их на всё лето. Что мы работаем, что у нас нет столько места…
— Ты думаешь, она поймёт? — я покачала головой. — Паш, ты её не знаешь. Она из тех людей, которые слышат только себя. Если я скажу «нет», она обидится. Позвонит маме, тёте Любе, ещё кому-то. И все будут говорить, какая я чёрствая, какая неблагодарная. «Мы же семья, мы же родные, а ты зазналась на своём курорте».
Паша докурил, потушил сигарету в пепельнице и сел обратно за стол. Он взял мою руку, сжал.
— Ань, ну а если они приедут? Ты представляешь, что тут будет? Через неделю ты меня сама попросишь их выгнать. Или мы с тобой разругаемся. Или я не выдержу и наору на Толика.
Я представила. Толик на нашем новом диване, который мы выбирали три месяца. Толик с пивом, с крошками, с громким телевизором. Марина с её «А что у нас на ужин?». Дети, которые носятся по дому и хлопают дверями. Тётя Люба, которая учит меня жить.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Так нельзя.
— Тогда что? — Паша смотрел на меня, и я видела, что он ждёт, что я что-то придумаю. Как будто я была волшебницей. Но я не была.
Я встала, взяла кружку с остывшим кофе, сделала глоток. Горько. Противно. Поставила обратно.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала я. — Они даже не спросили. Они просто поставили перед фактом. «Мы приедем, готовьте комнаты». Как будто мы обязаны. Как будто наш дом — это их дом. Как будто мы им что-то должны.
Паша молчал. Он смотрел в окно, на сосны, на кусочек моря, который виднелся между деревьями. Я знала, о чём он думает. О том же, о чём и я. О том, что мы четыре года пахали как проклятые, чтобы здесь оказаться. И о том, что родня этого не ценит. Для них мы просто «удачно устроились».
— Слушай, — вдруг сказал Паша. — А давай я позвоню Толику? Ну, не Марине, а ему. Скажу, что мы не можем. Что у нас работа, что мы сами едем в командировку. Ну, что-нибудь придумаю.
Я посмотрела на него. Толик. Муж Марины. Тот самый Толик, который в прошлый раз сказал: «Ань, а ты чего такая худая? Паша тебя не кормит?» И заржал. Толик, который считал, что женщина должна быть на кухне, а мужик — отдыхать.
— Думаешь, он поймёт? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил Паша. — Но попробовать стоит. Может, он хоть немного вменяемый. Всё-таки мужик. Должен понять, что такое личное пространство.
Я хмыкнула. Личное пространство. Для Толика это было пустым звуком. Он в прошлый раз ходил по квартире в трусах, потому что «жарко». И ему было плевать, что я, вообще-то, тоже там живу.
— Ладно, — сказала я. — Звони. Но я не буду с ним разговаривать. Я не могу. Если я начну, я наговорю такого, что потом стыдно будет.
Паша кивнул, взял телефон, нашёл номер. Я смотрела, как он нажимает «вызов». Гудки. Длинные, тягучие. Я затаила дыхание.
— Алло, Толик? Привет. Это Паша. Да, давно не общались. Слушай, тут такое дело… Мы получили сообщение от Марины. Про приезд. Да, на всё лето. Слушай, мы не можем. Ну, правда, не можем. У нас работа, у нас… да, мы сами не дома. Нет, не в отпуске. Мы… ну, короче, мы не можем принять вас на три месяца. Это слишком. Нет, Толик, это не «слишком». Это наш дом, и мы… Алло? Толик?
Паша отнял телефон от уха, посмотрел на экран. Потом на меня.
— Он бросил трубку, — сказал он тихо.
Я закрыла глаза. Ну вот. Началось.
— Что он сказал? — спросила я, хотя уже знала, что ничего хорошего.
— Сказал, что мы зазнались. Что мы забыли, откуда родом. Что если мы не хотим, чтобы они приезжали, то так и надо было сказать. А потом бросил.
Я села на стул. Ноги стали ватными. Вот и всё. Теперь начнётся. Марина позвонит маме, мама позвонит мне. Тётя Люба расскажет всем, какая я плохая. И я останусь виноватой. Во всём. Хотя я всего лишь не хотела, чтобы мой дом превратился в бесплатный пансион.
— Паш, — сказала я. — Я не знаю, что делать.
Он подошёл, обнял меня. Крепко-крепко.
— Ничего, — сказал он. — Прорвёмся. Это же не конец света. Ну, поссоримся с роднёй. Ну, и чёрт с ними. Главное, что мы вместе. И что у нас есть наш дом. Наш, понимаешь? Мы его построили. Мы его выстрадали. И мы никому не обязаны.
Я уткнулась носом в его плечо. Пахло табаком и немного сосной. И от этого запаха стало чуть легче. Правда, чуть-чуть.
— А если они всё равно приедут? — прошептала я.
— Тогда мы их не пустим, — сказал Паша. — Серьёзно. Если они приедут без нашего согласия, мы просто не откроем дверь. Мы имеем право. Это наша территория.
Я хотела сказать, что так нельзя. Что это же родня. Что будет скандал. Но потом вспомнила планшет. И вазу. И переставленную посуду. И Толика в трусах. И поняла, что Паша прав. Мы имеем право.
— Знаешь, — сказала я, отстраняясь. — Я где-то читала реальную историю из жизни. Там тоже родственники приехали без предупреждения. И хозяйка не выдержала. Она просто уехала. Оставила им записку: «Ключ под ковриком, еда в холодильнике, убирайте за собой сами». И уехала к подруге на неделю.
Паша засмеялся. Впервые за это утро.
— Ну, это вариант. Только у нас нет подруги с свободной комнатой. И потом, я не хочу оставлять наш дом этим… этим товарищам.
— Я тоже не хочу, — вздохнула я. — Просто это первое, что вспомнилось.
Мы помолчали. Где-то вдалеке кричали чайки. Солнце поднималось всё выше, и на веранде становилось тепло. Но у меня внутри всё ещё было холодно.
— Слушай, — сказал вдруг Паша. — А помнишь, мы хотели в этом году съездить в лес? Ну, в тот заповедник, где медведи? Ты ещё говорила, что хочешь увидеть настоящую встречу с медведем. Ну, не вплотную, конечно.
Я кивнула. Мы действительно планировали поездку. Ещё зимой обсуждали. Хотели посмотреть на дикую природу, отдохнуть от людей. И вот теперь эта поездка казалась чем-то из другой жизни.
— Помню, — сказала я. — А при чём тут это?
— Да ни при чём. Просто вспомнил. Ты тогда сказала, что выживание в лесу — это страшно, но интересно. Что человек может всё, если у него есть цель. И что преданность животных иногда сильнее человеческой.
Я посмотрела на него. Он улыбался, но глаза были серьёзные.
— Ты к чему это? — спросила я.
— К тому, что мы справимся. Как в лесу. Главное — не паниковать. И не пускать кого попало в свою берлогу.
Я невольно улыбнулась. Берлога. Наш дом действительно был нашей берлогой. Нашим убежищем. И мы имели право защищать его.
— Ладно, — сказала я. — Давай так. Мы сейчас допьём кофе. Потом я напишу Марине сообщение. Вежливое, но твёрдое. Скажу, что мы не можем принять их на всё лето. Что мы работаем, что у нас нет места, что мы сами планировали ремонт. Ну, что-нибудь придумаю.
— А если она не поймёт?
— Тогда мы не будем отвечать на звонки. И если они всё равно приедут, мы действительно не откроем дверь.
Паша кивнул.
— Согласен. Но знаешь, что? Давай сначала позавтракаем. Я есть хочу. А то на голодный желудок мы такого наговорим, что потом сами пожалеем.
Я рассмеялась. Впервые за это утро. И это было хорошо. Потому что смех — он как-то разряжает. Даже когда всё плохо.
Мы пошли на кухню. Паша достал яйца, помидоры, сыр. Я включила чайник. Обычные утренние дела. И от этого стало чуть спокойнее. Как будто ничего не случилось. Как будто нам просто предстоит неприятный разговор. Но мы справимся. Вместе.
А потом я подумала: а что, если Марина уже звонит маме? Что, если тётя Люба уже рассказывает всем, какие мы плохие? Что, если к вечеру мне будет звонить вся родня и требовать объяснений?
Я поставила чашку на стол. Руки всё ещё немного дрожали.
— Паш, — сказала я. — А давай на всякий случай отключим телефон? Ну, на сегодня. Чтобы не слушать всё это.
Он посмотрел на меня, потом на свой телефон, который лежал на столе.
— А если что-то важное? — спросил он.
— Что может быть важнее нашего спокойствия? — ответила я.
Он подумал секунду, потом взял телефон и выключил его. Я сделала то же самое.
— Ну вот, — сказал Паша. — Теперь мы официально в бегах. Как в лесу. От медведя.
— От медведя, — согласилась я. — Только медведь у нас не в лесу, а в Воронеже. И он собирается приехать к нам на всё лето.
Мы снова засмеялись. И на этот раз смех был чуть более искренним. Потому что мы были вместе. И у нас был наш дом. И мы собирались его защищать.
А что будет дальше — посмотрим. Я обязательно напишу. Если, конечно, выживу после разговора с Мариной. Шутка. Ну, почти.
Завтрак и черновик
Яичница получилась на удивление нормальной. Паша резал помидоры крупными ломтями, сыр крошился под ножом, а хлеб мы ели прямо из пакета, потому что нарезать ровно у меня сегодня руки не стояли. Чайник щёлкнул, выключился, и на кухне стало тихо-тихо. Только часы над столом тикали. Я смотрела на свой телефон, который лежал экраном вниз, и чувствовала, как он там, внутри, уже наверняка разрывается от сообщений.
— Не смотри на него, — сказал Паша, заметив мой взгляд. — Ешь давай. Потом решим.
— Я и не смотрю, — соврала я.
Он хмыкнул, но ничего не сказал. Мы ели молча. Вилка стучала по тарелке. За окном соседская собака облаяла кого-то, потом замолчала. Обычное утро. Если бы не камень в груди.
— Ладно, — сказала я, отодвигая тарелку. — Давай напишем. Прямо сейчас. Пока я не передумала.
Паша вытер рот салфеткой. Достал свой телефон, включил. Я тоже взяла свой. Экран загорелся, и сразу посыпались уведомления. Два пропущенных от мамы. Три от Марины. Одно от тёти Любы в семейном чате. Я даже читать не стала. Открыла диалог с Мариной и уставилась в пустое поле.
— Что писать? — спросила я.
— Напиши как есть, — пожал плечами Паша. — Без соплей. Что не можем принять на всё лето. Что работаем. Что сами не дома.
— А если она спросит, где мы?
— Скажем, что в командировке. Или что у нас ремонт. Не важно. Главное — твёрдо.
Я начала печатать. «Марина, привет. Мы получили твоё сообщение. К сожалению, мы не можем принять вас на всё лето. У нас работа, свои планы, и дом не рассчитан на столько людей. Давайте обсудим другие даты. Может, на неделю в августе». Прочитала. Ударила по «удалить». Слишком мягко. Она не поймёт.
Написала заново. «Марина, мы не можем принять вас на всё лето. Это слишком долго. Мы работаем, и у нас нет возможности». Тоже не то. Слишком сухо. Она обидится.
— Паш, я не умею, — сказала я. — У меня или получается «извини, пожалуйста», или «отстаньте от меня».
— Тогда напиши второе, — сказал он. — Только вежливо. Без «отстаньте».
Я вздохнула и написала: «Марина, привет. Мы не можем принять вас на всё лето. Мы работаем, и у нас нет столько места. Если хотите приехать, давайте выберем другое время. Например, на неделю. Но не на три месяца. Извини, но так».
Отправила. Руки вспотели. Я положила телефон на стол и стала ждать. Паша тоже молчал. Мы смотрели на экран, как будто там должен был появиться ответ сию секунду. Но ничего не появлялось.
Прошло минут пять. Потом телефон завибрировал. Я вздрогнула. Сообщение от Марины.
«Ну ты даёшь, Аня. Мы же билеты купили. Мы же не к чужим едем. Мама так обрадовалась. Тётя Люба уже чемоданы собирает. А ты нас прямо в дверях разворачиваешь. Я не ожидала от тебя, если честно».
Я прочитала вслух. Паша поморщился.
— Ну вот, — сказал он. — Началось.
— Что ей ответить?
— Ничего. Пусть переварит.
Но телефон снова завибрировал. Теперь в семейном чате. Тётя Люба написала: «Аня, что за дела? Мы же родные. Мы к вам всей душой, а вы… Марина плачет. Мама нервничает. Нехорошо так с роднёй».
Я отключила звук. Но внутри всё равно было противно. Как будто я действительно сделала что-то плохое. Хотя всего лишь сказала «нет».
Прогулка к морю
— Пойдём пройдёмся, — сказал Паша. — А то мы тут с ума сойдём.
Я накинула куртку, и мы вышли. Воздух был свежий, с йодом. Мы пошли по нашей улице, мимо сосен, вниз к променаду. По дороге я всё время проверяла телефон. Паша делал вид, что не замечает.
На променаде было людно. Кто-то бежал, кто-то катался на самокате, дети кормили чаек. Мы сели на скамейку, спиной к соснам, лицом к морю. Волны шумели ровно, успокаивающе. Я смотрела на горизонт и пыталась дышать глубже.
— Слушай, — сказал вдруг Паша. — Помнишь, я тебе рассказывал про форум? Ну, где мужики про рыбалку и походы пишут. Там один чувак выложил реальную историю из жизни. Как он в лесу заблудился. Один, без связи. И вот он рассказывал, что самое страшное — это не холод и не голод. А встреча с медведем. Он говорит, что стоял и смотрел на него, и думал, что всё, конец. Но у него была собака. Лайка. Она стала между ним и медведем и начала лаять. Медведь отступил. Вот такая преданность животных. Он потом эту собаку до конца жизни оберегал.
Я слушала и почему-то думала о нас. О том, что мы тоже сейчас как в лесу. Только вместо медведя — родня. И никто между нами и ними не встанет. Только мы сами.
— А я читала про выживание в лесу, — сказала я. — Там один мужик рассказывал, что главное — не паниковать. И не делать резких движений. Если ты будешь метаться, то всё, пропал. А если сидеть тихо и думать, то выход найдётся.
Паша кивнул.
— Вот и мы не будем метаться. Мы уже сказали «нет». Теперь пусть они думают.
— А если они всё равно приедут?
— Тогда будем решать на месте. Но я тебе обещаю: я их в дом не пущу. Если надо, я сам с ними поговорю. По-мужски.
Я представила, как Паша разговаривает с Толиком. Толик выше и тяжелее. Но Паша упрямый. Если он что-то решил, его не сдвинешь.
— Знаешь, — сказала я. — Я думала, что будет стыдно. Что я буду чувствовать себя виноватой. Но сейчас почему-то нет. Есть только злость. Они даже не спросили. Просто поставили перед фактом. Как будто мы обязаны.
— Потому что они так привыкли, — сказал Паша. — Они думают, что если мы уехали, то у нас всё легко. А того, что мы тут пахали четыре года, они не видели. И видеть не хотят.
Мы посидели ещё немного. Я смотрела, как чайки садятся на воду. Потом достала телефон. Мама звонила ещё два раза. Я не взяла. Но потом пришло сообщение: «Аня, перезвони. Пожалуйста. Марина плачет. Тётя Люба говорит, что ты их выгоняешь. Я не понимаю, что происходит. Объясни».
Я показала Паше.
— Надо ответить, — сказал он. — Мама-то тут при чём. Она просто не в курсе.
Я набрала маму. Она ответила после первого гудка.
— Аня, ну что у вас там? — голос у неё был взволнованный. — Марина звонит, плачет. Говорит, ты им запретила приезжать. Это правда?
— Мам, они собирались приехать на всё лето. Пять человек. Три месяца. Они даже не спросили. Просто написали «готовьте комнаты».
— Ну а что такого? — мама вздохнула. — Они же родные. Ты же знаешь, у них денег нет на курорт. А у вас дом большой.
— Мам, у нас работа. Мы не можем три месяца быть аниматорами. И потом, ты помнишь, как они в прошлый раз приезжали? Планшет мой залили. Посуду переставили. Толик в трусах ходил.
— Ну, Толик — да, — мама хмыкнула. — Но это же не повод. Ты могла бы потерпеть. Ради семьи.
— Мам, я не хочу терпеть. Я хочу жить в своём доме спокойно. Это мой дом. Я его построила. Я имею право.
Мама помолчала. Потом сказала:
— Ну, смотри. Я не буду вмешиваться. Но Марина обиделась. И тётя Люба обиделась. Ты подумай. Может, найдёшь какой-то компромисс.
— Какой компромисс? Они уже билеты купили. На всё лето.
— Ну, не знаю. Придумай что-нибудь.
Она положила трубку. Я осталась сидеть со телефоном в руке. Компромисс. Опять компромисс. Опять я должна что-то придумывать. А они — нет.
Вечером
Домой мы вернулись к обеду. Я сварила суп. Паша что-то делал в гараже. Телефон я оставила на кухне и старалась к нему не подходить. Но он всё равно вибрировал. Я не выдержала, взяла. Сообщение от Марины:
«Аня, мы всё равно приедем. 1 июня. Встречай. Если ты нас не пустишь, это будет очень некрасиво. Мы же не чужие».
Я прочитала и положила телефон. Потом ещё раз прочитала. Потом ещё. Слова не менялись. «Мы всё равно приедем». Как будто я ничего не писала. Как будто моего «нет» не существует.
Паша зашёл на кухню, увидел моё лицо.
— Что там?
Я протянула ему телефон. Он прочитал. Медленно. Потом посмотрел на меня.
— Ну что, — сказал он. — Значит, будем встречать. Только не так, как они думают.
— Как?
— Не откроем. Или откроем, но скажем, что у нас ремонт и жить негде. Или я вообще уеду на эти дни. Скажу, что в командировке.
— А я?
— А ты скажешь, что болеешь. Или что уехала со мной. Ну, придумаем.
Я покачала головой.
— Паш, это же вранье. Я не хочу врать.
— А они не врут? Они говорят, что едут отдыхать, а на самом деле едут на всё готовое. Это тоже вранье. Только они его не замечают.
Я села на табуретку. В кухне пахло супом и немного курицей. Обычный вечер. Если бы не этот телефон. Если бы не это сообщение.
— Знаешь, — сказала я. — Я, наверное, впервые в жизни понимаю, что значит «не пускать в свою жизнь». Раньше я думала, что это просто слова. А теперь… Теперь я готова правда не открыть дверь. Пусть звонят. Пусть стучат. Я не открою.
Паша обнял меня. Крепко. Так, что рёбра хрустнули.
— Ну вот и всё, — сказал он. — Решили. Значит, так и сделаем.
Я кивнула. Но внутри всё равно было неспокойно. Потому что я знала: 1 июня они приедут. И тогда начнётся настоящая война. Только не в лесу, а на нашем пороге.
