В пекарне
— Я не имела права, — Кира откинулась на спинку стула. — Пока счёт был общий. А теперь он на моё имя. И карта, которой вы платили, больше не работает.
Маргарита Петровна открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла. У неё на виске дёргалась жилка, и она машинально поправила ремешок сумки на плече.
— Олег знает? — спросила она уже тише, но всё ещё с нажимом.
— Знает, что я открыла новый счёт. Не знает, что вы снимали оттуда деньги. Пока.
— Какие деньги? Я брала на хозяйство!
— Шестьдесят тысяч в июне. Это хозяйство? — Кира достала из папки распечатку, положила на стол. — Вот. И ещё в мае. Двадцать пять. И в апреле. Пятнадцать. Куда, Маргарита Петровна? На племянника? На ремонт у сестры? На что?
Свекровь даже не взглянула на бумагу. Она смотрела Кире в лицо, и в глазах у неё было что-то такое, отчего Кира впервые за три года почувствовала: сейчас будет не крик, а что-то похуже.
— Ты в семью пришла, — сказала Маргарита Петровна. — В чужую семью. Тебя никто не звал. Олег сам всё поднял. Сам. А ты… ты просто считала. Считала, считала, а теперь решила, что ты главная?
— Я не главная. Я бухгалтер. И я вижу, что пекарня уходит в минус. Не потому что Олег плохо печёт. А потому что из кассы тянут.
— Не смей так говорить! Это семейные деньги!
— Они были семейные. Пока я не открыла счёт на своё имя.
Дверь из подсобки хлопнула. Олег вышел в зал — в фартуке, руки в муке, на щеке след от теста. Он переводил взгляд с матери на жену, и по лицу было видно: он всё слышал. Давно стоял за дверью.
— Мам, — сказал он. — Ты чего сюда пришла?
— Я не пришла. Я приехала. На такси. Потому что твоя жена заблокировала карту, и я стояла в «Пятёрочке» как дура. Люди смотрели.
— Значит, надо было дома сидеть, — сказала Кира.
— Что? — Маргарита Петровна повернулась к сыну. — Ты слышал? Ты слышал, что она говорит?
Олег вытер руки о фартук. Медленно. Слишком медленно.
— Мам, ну правда. Мы же договаривались. Ты помогаешь, но деньги…
— Какие деньги?! Я тебя растила! Я тебе ночей не спала! Я в очередь за молоком вставала! А ты теперь…
Она не договорила. Схватила со стола распечатку, смяла, бросила на пол. Продавщицы за прилавком синхронно сделали вид, что протирают витрину. В зале повисла тишина, только кондиционер гудел и где-то в подсобке пикнул таймер.
Кира встала. Взяла ноутбук, папку, кофе, который давно остыл. И пошла к выходу.
— Кира, — окликнул Олег. — Стой. Ну куда ты?
— К папе. Позвони, когда мама уедет.
— Это мой дом! — крикнула вслед Маргарита Петровна. — Это не твой дом! Ты здесь никто!
Дверь закрылась. На улице август дышал в лицо горячим асфальтом. Кира постояла минуту, достала телефон. Три пропущенных от Олега. Сообщение: «Ну не так же, Кира. Вернись». Она убрала телефон в карман и пошла к машине.
У Григория
Отец жил на окраине, в частном доме, который сам построил ещё до её рождения. Калитка скрипнула. На крыльце сидел Григорий — в майке-сетке, с сигаретой в зубах, перед ним лежала разобранная удочка. Рядом, положив голову на лапы, дремал старый пёс Мухтар.
— А, — сказал отец. — Приехала.
— Приехала.
— Чай будешь?
— Буду.
Она села на ступеньки. Мухтар поднял голову, лизнул ей руку и снова уронил морду на лапы. Григорий ушёл в дом, вернулся с двумя кружками. Чай был крепкий, с лимоном. Кира обхватила кружку ладонями, хотя было жарко.
— Ну? — спросил отец.
— Свекровь. Опять.
— Деньги?
— Деньги.
Она рассказала. Про счёт, про карту, про распечатку, про то, как Олег стоял в муке и молчал. Григорий слушал, не перебивая. Только курил и смотрел куда-то на соседский забор.
— Знаешь, — сказал он, когда она закончила. — У меня в жизни всякое было. Но одна история — это реальная история из жизни, не анекдот. Я её никому особо не рассказывал.
Кира отпила чай.
— Мы тогда с Мухтаром в лес пошли. Года четыре ему было. Молодой ещё. Я за орехами, ну и так. Грибов посмотреть. Ружьё не взял. Думал, на пару часов. Встреча с медведем — она ведь не как в кино. Не рычит, не встаёт на задние лапы. Он просто вышел из кустов и стоял. Смотрел. И ты понимаешь, что ты не человек. Ты еда.
Мухтар у него под ногами заворочался, будто услышал.
— Я замер. Нож у меня был, но какой там нож. Медведь шаг сделал. И тут Мухтар как рванёт. Залаял, в сторону побежал. Медведь за ним. Я в это время на дерево. Ногу подвернул, но залез. Сижу, слышу — лай всё дальше, дальше. Потом тихо.
Отец затушил сигарету о край ступеньки.
— Три дня я в лесу просидел. Это выживание в лесу, дочка. Не по телевизору. Воды нет, жрать нечего, нога распухла. Я думал, всё. Мухтар не вернётся. Медведь его точно… Ну. А на четвёртый день слышу — скулит под деревом. Приполз. Весь в крови, бок порван. Еле живой. Я с дерева слез, кое-как до дороги добрались. Его потом ветеренар зашивал. Долго.
Он замолчал. Кира смотрела на Мухтара. Пёс спал, посапывая.
— Вот это преданность животных, — сказал Григорий. — Он мог уйти. Мог спрятаться. Но вернулся. Хотя знал, что там медведь. Хотя знал, что я его, дурак, в лес потащил.
Кира молчала.
— А люди, — отец пожал плечами. — Люди по-разному. Ты сама смотри. Я тебе не судья.
Он встал, забрал кружки. Ушёл в дом. Кира осталась на крыльце. Мухтар перевернулся на спину, подставил пузо. Она погладила его, и пёс вздохнул во сне.
Телефон снова зазвонил. Олег. Она смотрела на экран, пока не стало темно. Потом ответила.
— Кира? — голос у него был севший. — Ты где?
— У папы.
— Мама уехала. К тёте Вале. Я… я не знал, что она так. Про деньги. Я думал, она просто помогает.
— Ты не думал. Ты не хотел думать.
Тишина. Где-то на заднем плане у него шумел телевизор.
— Приезжай, — сказал он. — Поговорим. Я без мамы. Честно.
Кира посмотрела на Мухтара. Пёс открыл один глаз и снова закрыл.
— Через час буду, — сказала она.
И сбросила.
Дорога домой
Кира вела машину и жевала бутерброд, который сунул ей в руки отец. С колбасой, без масла. Хлеб был вчерашний, но она не чувствовала вкуса.
Телефон лежал на пассажирском сиденье. Экран то гас, то загорался. Олег писал:
«Ты едешь?»
«Кира?»
«Я чай поставил».
Она не отвечала. На светофоре посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Тушь размазалась. Она поплевала на палец и потёрла под глазом. Стало только хуже.
Двор был пустой. Окна на третьем этаже горели. Кухонное — жёлтым, спальня — синим. Кира посидела в машине, пока радио не начало шипеть. Потом вышла.
На кухне
Дверь была не заперта. В прихожей пахло борщом и мокрой тряпкой. Олег выскочил из кухни — в тренировочных, босиком, с полотенцем на плече.
— Ты чего не звонишь? Я думал…
— Что ты думал?
Он замолчал. Протянул руки, будто хотел обнять. Кира прошла мимо, поставила сумку на табуретку.
На столе стояли две тарелки. Борщ, сметана в баночке, хлеб нарезан ровными квадратиками. Как будто гости ждали. Или примирение.
— Остыло, — сказал Олег. — Я подогрею.
— Не надо.
— Ну Кира.
— Что «ну Кира»? — Она села. — Садись. Поговорим.
Он сел напротив. Полотенце снял, положил на колени. В кухне гудел холодильник. Где-то у соседей сверху упало что-то тяжёлое, и люстра звякнула.
— Я не знал, что она столько сняла, — начал Олег. — Думал, ну там на продукты. На подарки. Она говорила, что вернёт.
— Когда? — Кира достала из сумки папку. — Вот. Апрель. Май. Июнь. Июль. Сто восемнадцать тысяч. Ты знал про апрель?
Он смотрел в стол.
— Знал.
— Про май?
— Тоже.
— Про июнь?
— Кира, ну я…
— Про июнь ты знал или нет?
— Знал, — тихо сказал он. — Она сказала, что у неё долг. Что если не отдаст, придут. Я не мог…
— Ты не мог что? Сказать мне?
Он поднял глаза. В них было что-то детское, растерянное. Как у Мухтара, когда тот нашкодил и ждёт, что его будут ругать.
— Я боялся, что ты уйдёшь.
— Я ушла, — сказала Кира. — Сегодня. К папе.
— Но ты вернулась.
— Я вернулась поговорить. Это не одно и то же.
Олег взял ложку, зачерпнул борщ, но не донёс до рта. Положил обратно.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь я не дам ей ни копейки. Счёт на мне. Карты перевыпущены. Она больше не имеет доступа.
— Она моя мать.
— Я знаю. Поэтому я не запрещаю тебе с ней общаться. Но в пекарню она не заходит. И в кассу тоже.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он встал. Прошёлся по кухне. Открыл холодильник, закрыл. Взял чайник, налил воды, поставил на плиту. Спичкой чиркнул так, что она сломалась.
— И что я ей скажу? Что жена выгнала?
— Скажи, что деньги надо вернуть. Или пусть объяснит, куда ушли. Тогда решим.
— Она не вернёт.
— Значит, не вернёт. Но больше не возьмёт.
Чайник зашумел. Олег стоял к ней спиной, и плечи у него дёргались. Кира смотрела на его затылок и молчала. Раньше она бы подошла, обняла. Сейчас не могла.
Телефон на столе завибрировал. Олег схватил его.
— Тётя Валя, — сказал он и нажал. — Алло?
Из трубки было слышно, как женский голос быстро-быстро что-то говорит. Олег побледнел.
— Что? Когда? Нет, я… да. Да. Сейчас.
Он сбросил и посмотрел на Киру.
— Маме плохо. Давление. Тётя Валя вызвала скорую. Говорит, она вся белая, трясёт.
Кира встала. Взяла сумку.
— Ты поедешь? — спросил он.
— Поеду.
— Правда?
— Не ради неё. Ради тебя. Чтобы ты не сидел там один и не думал, что я чудовище.
Он схватил куртку, ключи. На пороге обернулся.
— Кира. Я люблю тебя.
— Я знаю, — сказала она. — Идём.
У тёти Вали
Квартира была старая, с высокими потолками и запахом валерьянки. В коридоре толпились: тётя Валя в халате, соседка с полотенцем, фельдшер с чемоданчиком. Олег проскочил в комнату. Кира осталась у двери.
Маргарита Петровна лежала на диване. Глаза закрыты, на лбу мокрое полотенце. Рядом на стуле — чашка с водой и таблетки. Увидев сына, она слабо улыбнулась. Потом заметила в проёме Киру. Улыбка исчезла.
— Зачем она здесь? — прошептала свекровь. — Пусть уходит.
Олег обернулся. Кира стояла, не двигаясь.
— Мам, она приехала. Не надо.
— Пусть уходит. Я не хочу её видеть. Из-за неё всё.
Тётя Валя всплеснула руками.
— Ну что вы, Маргарита! Нельзя так! Люди же…
— Пусть уходит, — повторила та.
Кира развернулась. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Ночь была тёплая, но её знобило. Села в машину. Завела двигатель, но не поехала. Просто сидела и смотрела на окна тёти Вали. На третьем этаже горел свет, кто-то ходил, тень мелькала.
Через десять минут пришло сообщение от Олега:
«Скорая уехала. Давление стабилизировали. Она сказала, что перевела 40 тысяч обратно. Остальное потратила. Говорит, на долги. Что делать?»
Кира прочитала. Потом набрала:
«Пусть напишет расписку. На остаток. И пусть больше не приходит».
Ответ пришёл не сразу. Три точки, три точки, три точки.
«Она не будет. Она плачет».
Кира откинулась на спинку. Посмотрела на свои руки. Ногти обкусаны, хотя она никогда не грызла. В горле стоял ком. Она хотела написать «тогда пусть не приходит вообще». Но не написала. Убрала телефон. И поехала домой. Одна.
