Первый удар
— У тебя шов гноится, — повторила Таисия спокойно, не отводя взгляда. — Края разошлись, внутри скопился экссудат. Если не промыть, через неделю начнется заражение крови.
Белуха замерла.
В бараке стало тихо так, что стало слышно, как за стеной скребется мышь. Кто-то из баб попятился к нарам, кто-то, наоборот, подался вперед, предвкушая, как сейчас огромная Анфиса размажет новенькую по дощатому полу.
Но Белуха не двигалась.
Она стояла, тяжело дыша, и единственный здоровый глаз ее бегал по лицу Таисии — от глаз к губам, от губ к рукам, которые та по-прежнему сжимала узелок.
— Откуда знаешь? — голос у смотрящей сел, стал тихим и каким-то не своим. — Я ж тебе не показывала.
— Шрам свежий, месяца нет. Края темные — значит, воспаление. Ты морщишься, когда поворачиваешь голову налево. И дышишь чаще, чем надо.
Таисия помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. Потом все-таки продолжила:
— У тебя температура по вечерам. Озноб. И сон плохой.
Белуха медленно, очень медленно опустилась обратно на табурет. Деревяшка жалобно скрипнула под ее весом.
— Нюрка, — сказала она глухо. — Выйди все.
— Анфиса Матвевна, так она ж…
— Выйди, сказала.
Рыжая Нюрка скривилась, зыркнула на Таисию с такой ненавистью, что та физически ощутила, как по спине пробежали мурашки. Но спорить не стала. Махнула остальным — и женщины, шурша телогрейками, потянулись к выходу. Кто-то оборачивался, кто-то шептался, но через минуту в бараке остались только Белуха, Таисия и еще одна баба — маленькая, незаметная, сидевшая в дальнем углу на нарах и не поднимавшая головы.
— Это Варька, — кивнула в ту сторону Белуха. — Не слышит и не говорит. При ней можно.
Таисия кивнула.
— Покажи.
— Чего?
— Шов. Я сказала — покажи. Если запущено, нужны антибиотики. Их тут нет, но можно чистотелом и подорожником. Только их найти надо.
Белуха вдруг рассмеялась — страшно, надрывно, как на похоронах.
— Докторша, ты в зоне. Какие, на хрен, подорожники? Тут сугробы по пояс. Трава только в карцере на стене растет, и ту варить не предлагай.
— Я сказала — найду.
Смотрящая смерила ее долгим взглядом. Потом медленно расстегнула ворот телогрейки, стянула вниз грубую серую фуфайку. На шее, уходя под ключицу, зиял рваный шрам — кривой, будто шили на спор, пьяной рукой. Края шрама были багровыми, кое-где сочилась сукровица.
Таисия подошла ближе. Белуха не шелохнулась, но когда та протянула руку, дернулась, будто собиралась ударить.
— Не тронь.
— Я не трону. Я посмотрю. Ближе.
Таисия наклонилась. Запах от раны шел тяжелый, сладковато-гнилостный. Хуже, чем она думала. Флегмона уже начиналась.
— Резать надо, — сказала она тихо. — Чистить. И зашивать заново. Местный наркоз новокаином — но я не знаю, есть ли он тут.
— Нету, — усмехнулась Белуха. — Тут даже бинтов нету. Бабы тряпки на поясах носят, и те в крови.
— Тогда буду резать без наркоза.
Тишина стала такой плотной, что Таисия услышала, как где-то за стеной капает вода. Мерно, монотонно. Кап. Кап. Кап.
— Ты это серьезно? — голос Белухи дрогнул впервые.
— У тебя выбора нет. Через две недели начнется сепсис. Ты умрешь в муках. Я такое видела. Не дай бог никому.
— А если я сейчас сверну тебе шею, докторша?
— Свернешь — тоже умрешь. Только быстрее.
Они смотрели друг на друга — огромная, изъеденная шрамами Белуха и маленькая, худая, с ледяным спокойствием в глазах Таисия.
Варька в углу подняла голову. У нее были удивительные глаза — ясные, голубые, совсем не зэковские. Она смотрела на происходящее без страха, без любопытства. Просто смотрела.
— Хорошо, — сказала Белуха наконец. — Но если ты меня угробишь — я тебя и с того света достану. Нюрка передаст привет. Она у меня на всю голову больная, ей ничего не стоит человека зарезать во сне.
— Договорились, — кивнула Таисия. — Только мне нужны инструменты.
Ночной разговор
Отбой дали в десять.
Лампы погасили, оставив только дежурную под потолком — тусклую, с прогоревшим цоколем, она мигала и бросала на лица неровные тени. Барак затих, но тишина была тяжелой, поддельной. Таисия лежала на жестких нарах, укрывшись вонючим одеялом, и смотрела в почерневший потолок.
Рядом, на соседней койке, кто-то всхлипывал. Девчонка, совсем молоденькая, с коротко стрижеными волосами и синими кругами под глазами. Ее привели сегодня же, в одном отряде с Таисией, но она шла, не поднимая головы, и никто с ней не заговаривал. Зэчки таких боятся — тихих, потерянных. Значит, либо дура, либо стукачка. И то и другое в зоне смерти подобно.
— Эй, — тихо позвала Таисия. — Ты как?
Девчонка вздрогнула, замерла.
— Иди ты… — прошептала в ответ зло, сквозь зубы. — Не твое дело.
— Ладно, — легко согласилась Таисия. — Не мое.
Повернулась на бок, подоткнула под себя дырявый ватник. Но уснуть не получилось.
Мысли лезли в голову грязные, липкие, как та крупа с дождем, что встретила ее у ворот.
Дом. Усадьба в Заозерном. Сад с яблонями, которые цвели так, что воздух становился сладким и густым, как мед. Муж, Алексей Петрович, с вечными чертежами и трубкой в зубах. Он умер за год до ареста — инфаркт прямо за кульманом. Так и не узнал, что его жену заберут.
Сын. Егорка.
Таисия зажмурилась, до боли сжала веки. Егорке двадцать два. Он должен был закончить институт в этом году. Он писал ей в СИЗО два письма — первые, в которых пытался быть бодрым, сильным, взрослым. Потом письма перестали приходить.
Может, не пропускает цензура. Может, он просто не знает, где она. Может…
— Не спишь, докторша?
Голос раздался прямо над ухом. Таисия дернулась, ударилась затылком о стену.
Рыжая Нюрка стояла в проходе, скаля щербатый рот. В темноте ее лицо казалось черепом — одни глаза, провалы щек и вечная, липкая улыбка.
— Чего тебе?
— А ничего. Поговорить пришла. Ты ж у нас теперь важная шишка, сама Белуха тебя пригрела. Хочу, значит, дружбу предложить.
— Не нужно мне твоей дружбы.
Нюрка хмыкнула, наклонилась ниже. Пахло от нее перегаром — где она взяла, в зоне-то? — и чем-то кислым.
— А зря, докторша. Я дружбу предлагаю один раз. Откажешься — пеняй на себя. Знаешь, сколько здесь баб полегло по-тихому? Да их никто и не считал. Упала с нар, ударилась — и все дела.
Таисия медленно села на нарах, поджала ноги. Взгляды их встретились в полумраке.
— Ты угрожаешь мне?
— Предупреждаю, — поправила Нюрка и улыбнулась еще шире. — Добрые люди всегда предупреждают. А потом уже делают.
Она развернулась и ушла, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу.
Таисия выдохнула. Руки дрожали — она спрятала их под одеяло, сцепила в замок. Пять секунд. Десять. Тридцать. Дрожь прошла.
— Не бойся ее, — вдруг раздалось с другой стороны.
Таисия повернула голову. Та самая девчонка, всхлипывавшая раньше, приподнялась на локте и смотрела на нее в упор.
— Ты про Нюрку? — переспросила Таисия.
— Про нее. Она пугает, но ничего не сделает. Белуха ей не велит. А без Белухи она никто.
— Откуда знаешь?
Девчонка усмехнулась — горько, по-взрослому не по годам.
— Я здесь год. За кражу. Пять лет дали. Если интересно, меня Зоя зовут.
— Таисия.
— Знаю. Вся колония уже знает, что ты Белухе про шрам сказала и в живых осталась.
Зоя помолчала, потом добавила тише:
— Ты осторожнее с ней. Она, конечно, не дура — понимает, что если ты ее вылечишь, то век должна будет. Но если что-то пойдет не так…
— Ничего не пойдет не так, — сказала Таисия жестче, чем хотела. — У меня руки не для того, чтобы калечить.
Зоя хмыкнула, откинулась обратно на нары.
— Знаешь, что мне мать говорила перед тем, как меня забрали? «Не лезь, Зойка, куда не просят». Я не послушалась. И вот где я теперь.
Она замолчала. И Таисия не стала ничего отвечать.
Потому что что тут скажешь?
Баня
Утром — подъем в шесть.
Подъем в зоне — это не мелодия из репродуктора и не бодрый голос диктора. Это мат конвойных, лязг металла, бабы, которые сползают с нар как тени — серые, опухшие, с пустыми глазами. Построение на морозе, перекличка, развод по работам.
Таисии повезло — Белуха распорядилась, чтобы ее определили в санчасть. Не врачом, конечно — уборщицей. Мыть полы, менять постельное белье, выносить утки. Но это был шанс.
Санчасть находилась в отдельном деревянном здании за швейным цехом. Внутри пахло хлоркой и йодом — запахами, от которых у Таисии сжималось сердце. Сколько лет она вдыхала их в операционной, в перевязочной, в процедурном кабинете? Кажется, целую жизнь.
Таисия натянула резиновые перчатки (дырявые, в прорехах, но все же), взяла швабру и начала мыть пол в коридоре. Пол был старый, крашеный серой краской, которая давно облезла и теперь торчала лохмотьями.
— Эй, новая!
Таисия подняла голову.
В дверях кабинета стояла женщина в белом халате — плотная, невысокая, с короткой стрижкой и тяжелым подбородком. Медаль на груди — «Отличник здравоохранения». Глаза — колючие, цепкие.
— Фельдшер Киселева, — представилась она, не протягивая руки. — Работаешь у меня. Будешь говна выносить ведрами. Поняла?
— Поняла.
— Ты, говорят, хирург?
— Была.
Киселева хмыкнула, окинула ее взглядом — от драных сапог до облезлого платка.
— Была — не была. Здесь ты уборщица. Будешь палец о палец ударять — вылечу в карцер. У меня свои порядки, поняла?
— Поняла, — повторила Таисия.
Она уже поняла одно — здесь лучше быть незаметной. Молчать, мыть полы, кивать. И ждать.
После смены — баня.
Баня в зоне — это отдельная история. Грубое бревенчатое строение без окон, с провалившейся крышей и вечным чадом от самодельных каменок. Женщины мылись раз в неделю, по очереди, по двадцать человек за раз. Воды давали мало — только ополоснуться. Мыла тоже не хватало, бабы терли себя песком, смешанным с золой.
Таисия разделась в предбаннике, стараясь не смотреть по сторонам. Тела зэчек — страшное зрелище. Шрамы, ожоги, клейма, наколки — некоторые были такими густыми, что кожа казалась синей. И худоба. Болезненная, неправильная худоба, когда ребра выпирают, а животы вздуты — верный признак цинги и дистрофии.
— Докторша, а чего это у тебя спина белая? — крикнула кто-то из темноты. — Не битая, что ли?
— Еще побьют, — ответила Таисия равнодушно. — Не торопитесь.
Кто-то засмеялся. Кто-то выругался.
Таисия подставила лицо под струю ледяной воды — ржавой, пахнущей железом — и закрыла глаза. Хорошо. Как же хорошо просто стоять под водой. Даже такой. Даже в этом аду.
— Эй, смотрите! — вдруг раздался голос. — У нее ж наколка нету!
И правда. Таисия поняла это с ужасом — на ее бледной коже не было ни одного рисунка. Ни крестов на пальцах, ни звезд на коленях, ни надписей «Не забуду мать родную». В зоне это было подозрительно. Чужая. Своей не стала. И не станет никогда.
— Ничего, — пробормотала какая-то старуха с перебитым носом. — Будет время — набьют. Может, даже сегодня.
Таисия сжалась, но промолчала. Только мылилась быстрее, только терла себя жесткой мочалкой, сдирая кожу до красноты.
Выйдя из бани, она почти столкнулась с Нюркой. Та стояла на крыльце, курила самокрутку и лыбилась во весь свой щербатый рот.
— Ну что, докторша, как помывка? Освежилась?
— Отойди, — тихо сказала Таисия.
— А то что?
Таисия посмотрела ей прямо в глаза. Долго. Не мигая.
Нюрка первая отвела взгляд. Выругалась, сплюнула сквозь зубы и ушла.
Но Таисия знала — это только начало.
Операция на коленке
Через три дня Белуха сама пришла в санчасть.
Точнее, приползла. Анфиса Матвеевна держалась молодцом, но было видно — хуже ей. Кожа приобрела землистый оттенок, на лбу выступила испарина, здоровый глаз запал и покраснел.
— Докторша, — голос у смотрящей был хриплый, словно она жевала стекло. — Ты говорила — резать. Давай. Сегодня.
Таисия опустила швабру.
— В санчасти? Здесь нельзя. Грязно.
— А где можно? В храме? — оскалилась Белуха. — Тут не операционная, тут скотобойня. Или режешь, или… — она запнулась, перевела дух. — Режешь, я сказала.
Киселева, фельдшер, выскочила из кабинета, услышав шум. Увидела Белуху и побледнела.
— Анфиса Матвеевна, голубушка, что стряслось? Может, таблетку? У меня анальгин есть, правда, прошлогодний, но все же…
— Заткнись, Киселева, — бросила Белуха не оборачиваясь. — Мне не анальгин нужен. Мне нож нужен. И игла. Есть?
Киселева заметалась, залопотала что-то про правила, про стерилизацию, про то, что у нее нет разрешения. Но Белуха так посмотрела на нее, что фельдшер мигом сникла и ушла в кабинет — через минуту вернулась с хирургическим набором.
— Старый, — проговорила она, протягивая потемневший металл. — Довоенный еще. Но острый.
Таисия взяла инструменты. Скальпель. Зажим. Иглодержатель. Шелк.
Все это надо было стерилизовать. Но где? В бане? В автоклаве, которого нет? Она вспомнила, как в первую мировую ампутировала ноги на полевых кухнях, кипятя инструменты в котелке. Хоть что-то.
— Воды дайте кипяченой, — сказала Таисия. — И чистых тряпок. И лампу. Самую яркую, что есть.
Киселева снова заметалась. Белуху уложили на жесткую кушетку в процедурной — грязную, заляпанную кровью прежних пациентов. Таисия кипятила инструменты в большом алюминиевом тазу, приспособленном под стерилизатор. Руки дрожали — от холода, от напряжения, от страха.
— Боишься? — спросила Белуха, не открывая глаза.
— Боюсь, — честно ответила Таисия. — Если я ошибусь, ты умрешь. А меня закопают вместе с тобой.
— Правильно боишься.
Таисия подошла к кушетке. Приподняла край фуфайки. Рана была ужасной — гноящаяся, с черными краями и зловонным запахом. Глубоко. Очень глубоко. Кость, кажется, тоже задета.
— Анестезии нет, — сказала она, беря скальпель. — Терпи. И не дергайся.
Белуха кивнула.
Таисия сделала надрез.
Крик — нет, не крик, вой — вырвался из горла Белухи. Но она не дернулась. Лежала, вцепившись пальцами в край кушетки, так что костяшки побелели, и смотрела в потолок стеклянными глазами.
Таисия работала быстро. Как когда-то. В операционной земской больницы, куда привозили раненых с полей — с развороченными животами, переломанными костями, открытыми переломами. Она умела забывать о человеке, видеть только рану — края, слои, сосуды, нервы. Иначе нельзя. Иначе руки не послушаются.
— Гной. Много гноя, — бормотала она, вычищая тампонами из марли. — Дренаж поставлю. Дней на пять. Потом выну.
Белуха молчала. Только дышала тяжело, с присвистом.
Киселева стояла в дверях, бледная как полотно, и крестилась. За ее спиной толпились зэчки — кто заглядывал, кто просто слушал. Нюрка тоже была там, сверлила Таисию злым взглядом.
— Иглу, — скомандовала Таисия.
Киселева подала.
Таисия зашивала — быстро, грубыми стежками. Косметика здесь не нужна. Нужно, чтобы не разошлось. Чтобы не загноилось снова.
Через сорок минут все было кончено.
Таисия выпрямилась, и тут же мир качнулся — голова закружилась, в глазах потемнело. Она не ела два дня. И не спала почти столько же.
— Готово, — сказала она тихо. — Если не будет температуры, через две недели снимешь швы.
Белуха открыла глаза. Мутные, заплывшие, но живые.
— Докторша, — выдохнула она. — А говорила — боишься.
— Боялась, — кивнула Таисия. — И сейчас боюсь.
Она повернулась и вышла из процедурной. На улице ее вырвало прямо в снег — желчью и пустотой.
Допрос
На пятый день после операции Таисию вызвали к следователю.
Это случилось в обед, когда она мыла полы в коридоре санчасти. Пришел конвойный, дежурный надзиратель с похмельной физиономией, и сказал коротко:
— Заозерная, сборы. К Аникееву.
— Зачем?
— Не знаю. Он у нас человек маленький, докладывает. Может, просто поговорить.
Таисия вытерла руки о тряпку, сняла перчатки. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. В СИЗО она навидалась следователей — разных. Добрых, злых, равнодушных. Но никогда ни один хорошим не заканчивался.
Кабинет Аникеева находился в административном корпусе — кирпичном, утепленном, с нормальными окнами и даже цветами на подоконниках. Капитан внутренней службы Аникеев оказался молодым — лет тридцати, с аккуратной бородкой и внимательными серыми глазами. Он не был похож на следователя. Скорее — на учителя гимназии.
— Садитесь, Таисия Степановна, — кивнул он на стул. — Чаю?
— Не откажусь.
Аникеев разлил чай из жестяного чайника — настоящий, черный, с сахаром. Таисия не пила такого уже три месяца. Пальцы грелись о граненый стакан, запах чая ударил в голову, заставил глаза защипать.
— Как вам здесь? — спросил Аникеев, садясь напротив.
— Как в аду, — ответила Таисия.
— Хорошо, что честно, — кивнул он. — Я ценю честность. Потому и пригласил вас. Поговорить.
— О чем?
— О вашей пациентке. О Белухе.
Таисия замолчала. Она ждала этого — но не так скоро.
— Что вы хотите знать?
— Все. Почему вы согласились ее оперировать? Вы же понимали, что рискуете. Не только жизнью — положением. Вас могли наказать за самодеятельность. Отправить в ШИЗО. А вы все равно сделали.
— Потому что она бы умерла, — просто сказала Таисия. — Я — врач. Я давала клятву.
— Клятву, которая не имеет силы в стенах колонии, — усмехнулся Аникеев. — Здесь другие законы.
— Законы природы никто не отменял. Гангрена не спрашивает, осуждена ты или нет.
Аникеев помолчал, отпил чай. Поставил стакан на стол — аккуратно, на салфетку.
— Я проверил ваше дело, Таисия Степановна. Неофициально. Мне показалось, что там что-то не так. Пациент умер от анафилактического шока. Вы ввели ему новокаин, на который у него оказалась аллергия. Это не халатность. Это несчастный случай.
Таисия сжала стакан так, что тот чуть не треснул.
— Вы мне это говорите зачем?
— Чтобы вы знали. Вы не виноваты в том, что произошло.
— А кто виноват? — голос Таисии дрогнул. — Тот, кто подделал медицинскую карту? Тот, кто дал ложные показания? Тот, кто посадил меня сюда, потому что я отказалась подписать признание?
Она замолчала, поняв, что сказала лишнее.
Аникеев смотрел на нее внимательно, с каким-то новым выражением.
— Я хочу вам помочь, — сказал он тихо. — Но для этого мне нужно, чтобы вы помогли мне.
— Как?
— Белуха — это не просто уголовница. У нее связи на воле. Она знает, кто на самом деле управляет колонией. И не только этой. Мне нужно, чтобы вы выяснили, с кем она контактирует. Что передает. Через кого.
Таисия медленно поставила стакан.
— Вы предлагаете мне стать стукачкой?
— Я предлагаю вам подумать о своей судьбе, — голос Аникеева стал жестче. — Вы здесь не на курорте. Вас могут перевести в другой отряд. Или в карцер. Или… мало ли что может случиться с женщиной в зоне.
— Это угроза?
— Это реальность.
Тишина повисла в кабинете такая, что стало слышно, как за окном возится ворона.
— Нет, — сказала Таисия. — Я не буду. Я не предатель.
Аникеев вздохнул.
— Зря, Таисия Степановна. Очень зря.
Он нажал кнопку звонка. Вошел конвойный.
— Уведите.
Таисия поднялась. Но у двери обернулась.
— Скажите, капитан… вы чай пьете с сахаром, у вас цветы на окне… вы даже не представляете, как здесь пахнет? В бараке, в санчасти, в столовой? Этим запахом пропитано все. Он въедается в кожу, в волосы, в легкие. Я его чувствую даже во сне. Вы хотите, чтобы я к этому запаху добавила еще и собственное предательство?
Она не стала ждать ответа.
Вышла.
В коридоре ее ждала Нюрка. Рыжая, улыбчивая, с горящими глазами.
— Ну что, докторша, побеседовали?
Таисия промолчала.
— А я знаю, о чем, — прошептала Нюрка ей в спину. — Я все знаю. И Белухе расскажу.
Таисия замерла.
— Рассказывай, — сказала она тихо. — Мне скрывать нечего.
Но сердце ухнуло вниз — она знала, что это ложь. Скрывать было что.
И это «что» могло стоить ей жизни.
Очная ставка
Вечером того же дня Нюрка пришла в барак с победным видом. В руках у нее была записка — мятая, на вырванном из тетради листе, с неровными строчками, написанными химическим карандашом.
— Анфиса Матвевна, — пропела она, протягивая бумагу Белухе. — Тут такое дело… наша докторша-то, оказывается, с ментами шушукалась.
Барак замер.
Белуха лежала на нарах — после операции она почти не вставала, берегла рану. Но здоровый глаз ее смотрел остро, цепко.
— Читай, — приказала она.
Нюрка прочистила горло и прочитала вслух:
— «Анфиса Матвеевна. Ваша новенькая, Заозерская, сегодня полчаса сидела у следователя Аникеева. Содержание беседы неизвестно, но после разговора она вышла бледная и взволнованная. Советую принять меры».
— Кто писал? — спросила Белуха.
— Человек надежный, — уклонилась Нюрка. — Из администрации. Который нам помогает.
В бараке загудели. Бабы зашептались, зашушукались, косясь на Таисию, которая сидела на своей койке и перебирала травы из узелка — череду, липу, пару засохших листьев подорожника. Варька, немая, сидела рядом, глядя на Таисию с тревогой.
— Заозерная, — голос Белухи звучал глухо. — Что скажешь?
Таисия медленно поднялась. Засунула узелок за пазуху.
— Скажу, что это ложь. Аникеев вызывал меня, чтобы предложить сотрудничество. Я отказалась.
— Отказалась? — Нюрка противно засмеялась. — А кто ж тебе поверит, докторша? Вы все такие — покажите конфетку, сразу языки распускаете.
— Заткнись, Нюрка, — одернула Белуха. — Я сама разберусь.
Смотрящая с трудом приподнялась, опираясь на локоть. Лицо ее было серым, но глаза горели.
— Ты поклянись.
— Чем?
— Жизнью своего сына.
Тишина стала вакуумной — ни звука, ни шороха. Даже мыши затихли.
Таисия побледнела так, что веснушки на носу стали черными.
— Ты не смей, — прошептала она.
— А я смею, — Белуха не отводила взгляда. — Ты поклянись, что не стукачка. Что не побежала к ментам. Что слово держать умеешь. Жизнью сына поклянись.
— Это нечестно.
— В зоне ничего честного нет, — усмехнулась Белуха. — Клянись, или я прикажу Нюрке. Она у меня быстрая. И кровожадная.
Таисия смотрела на нее. На этот шрам, который сама зашивала. На эти глаза — больные, загнанные, но все еще властные.
— Клянусь, — сказала она глухо. — Жизнью моего сына Егора. Я не предатель.
Тишина длилась вечность.
— Ладно, — кивнула Белуха. — Верю. Но проверю.
Она перевела взгляд на Нюрку.
— А ты, рыжая, запомни: если окажется, что ты наговорила на докторшу просто так, из вредности — я тебя лично удавлю. Ты меня поняла?
Нюрка сглотнула.
— Так точно, Анфиса Матвевна.
— А теперь все вон. Спать.
Барак погас. Лампу погасили, оставив только тусклый ночник у входа. Таисия лежала на нарах, смотрела в потолок и чувствовала, как слезы — нет, не слезы, злость — душат ее.
Рядом возилась Зоя.
— Ты как? — шепнула девчонка.
— Нормально, — ответила Таисия одними губами. — Привыкаю.
— Ко всему привыкают, — вздохнула Зоя. — Даже к смерти.
Она замолчала. И долго еще слышалось, как она крутится на жесткой койке, не находя сна.
А Таисия смотрела в темноту и думала о том, что самое страшное не в зоне. Не в холоде, не в голоде, не в угрозах и побоях.
Самое страшное — это когда понимаешь: выхода нет.
И все, что тебе остается — это выживать.
Любой ценой.
