Тишина над озером
Марина стояла на выступе, чувствуя, как ветер пробирается под куртку, которую она второпях накинула перед выходом. Холод шёл не только снаружи, но и откуда-то изнутри, словно вместе с воздухом в лёгкие попадал лёд. Она смотрела на Богдана, на то, как он стоит у самого края, на его широкую спину, на расстёгнутое пальто, которое хлопало на ветру, как парус. И на его пальцы, спокойно сжимавшие трость.
Он только что сказал: «Если я сейчас упаду, ты наконец получишь свои деньги без всякой беготни».
Просто так сказал. Ровным голосом, как про погоду. Даже не обернулся.
— Вы за этим меня сюда привели? — спросила Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Богдан медленно повернул голову. В его глазах было что-то, чего она не видела за всё это время. Не боль, не усталость. Что-то спокойное и жутко пустое, как вода в озере подо льдом.
— Нет, — ответил он. — Просто хотел проверить, догонит ли страх.
— И как?
— Пока нет.
Он отвернулся обратно к озеру. Марина не двигалась. Где-то внизу, под ногами, лёд трещал от перепада температуры, звук был глухой, утробный, как будто озеро ворочалось во сне. Она вдруг подумала, что если он решит шагнуть вперёд, ей не хватит ни сил, ни скорости его удержать. Да и что она могла? Медсестра с руками в карманах и с пачкой одноразовых перчаток в сумке, которую она оставила в доме.
— Замёрзнете, — сказала она наконец. — После такого ветра к вечеру температура поднимется. Вам нельзя.
Богдан усмехнулся уголком рта.
— Ты, как всегда, о работе.
— А что ещё мне остаётся?
Он постоял ещё с полминуты, затем развернулся и медленно пошёл обратно к дому. Марина пропустила его вперёд, шла следом, смотрела под ноги, на камни, на засохшую траву, на то, как носки его ботинок оставляют следы в подмёрзшей земле. Он шёл ровно, без прежнего крена на левую сторону, который она замечала в первые недели. Это была её работа. Её руки, её растворы, её ночные дежурства с тазиком и полотенцами, когда его трясло от очередного приступа.
Она вдруг устала. Не от прогулки, не от ветра. От того, что каждое его движение за последние полтора месяца она оценивала не как человек, а как медик: не много ли, не рано ли, не опасно ли. И сейчас, когда он сказал эту фразу про падение, в ней поднялась злость, которую она сама от себя не ожидала.
— Зачем вы это сказали? — спросила она ему в спину, уже у самого крыльца.
Богдан остановился, опираясь на перила.
— Потому что все хотят, чтобы со мной что-то случилось. А ты единственная, кто делает вид, что нет.
— Я не делаю вид.
— Значит, тебе просто не всё равно.
Он открыл дверь, не дожидаясь ответа. В доме пахло тёплым хлебом и чем-то ещё, химическим, лекарственным. Марина знала этот запах — так пахло в палате, когда капельница стояла больше восьми часов. Смесь физраствора, антисептика и времени.
Она сняла куртку, повесила на крючок. Пальцы не слушались, замёрзли. Прошла на кухню, где за столом сидела Оксана и чистила картошку. Та подняла глаза, что-то хотела сказать, но, увидев лицо Марины, промолчала. Только нож продолжал стучать по доске, снимая кожуру длинной спиралью.
Наверху хлопнула дверь. Богдан ушёл в свою комнату.
— Опять с ним гуляли? — спросила Оксана, не поднимая головы.
— Да.
— Ну и как?
— Нормально.
Оксана фыркнула.
— Нормально. Это надо же — два слова в день, и то о погоде.
Марина ничего не ответила. Налила себе чай, села у окна. На подоконнике стояла герань, которую экономка упорно не выбрасывала, хотя та уже давно переросла свой горшок. Листья были тёмные, тяжёлые, некоторые с жёлтыми пятнами. Марина отщипнула один сухой лист и положила на стол.
— Ты чего такая? — Оксана отложила нож. — Поссорились?
— Нет. Он просто сказал, что если упадёт с обрыва, мне будет проще.
Оксана замерла. Даже чайник, казалось, на секунду затих. Потом она медленно вытерла руки о фартук и села напротив.
— Вот так и сказал?
— Почти слово в слово.
— Ну и дурак.
Марина подняла на неё взгляд. Оксана смотрела зло, но не на неё. Её губы сжались в тонкую линию.
— Знаешь, как его тут обсуждают? — сказала она. — Нет, ты не знаешь. Ты же из дома не выходишь. А в посёлке только и разговоров, что про то, как он теперь «не торт». Извини, конечно, за такое слово. Но я тебе как есть. Мужики его уже приписали к инвалидам, бабы смеются, парни из подворотни орут вслед его машине, когда он изредка выезжает. А он ходит по этому дому, как будто нормально всё. Как будто не видит, не слышит.
— Может, и не слышит.
— Слышит. Он всё слышит. Просто делает вид, что это не про него.
Марина отодвинула чашку. Чай остыл, на поверхности появилась плёнка. Она провела пальцем по краю стола, подумала, что завтра с утра надо снова менять повязку, проверять швы, смотреть, как заживает грануляционная ткань.
— А ты откуда знаешь? — спросила она.
— Поживи с ним подольше — поймёшь. У нас тут не дом, а театр. Все что-то скрывают, все о чём-то молчат. А он главный режиссёр.
Оксана встала и пошла к плите. Поставила сковороду, плеснула масла. По кухне поплыл запах жареного лука, который намертво впитывается в волосы и одежду. Марина так и сидела у окна, глядя на серое небо, на голые ветки деревьев, на дорогу, уходящую вниз, к озеру.
Вечером Богдан не спустился к ужину. Марина поднялась к нему с подносом. Постучала. Он не ответил. Она постояла, прислушалась: внутри было тихо, только слышно, как ветер за окном раскачивает старую раму. Постучала ещё раз.
— Я всё равно войду, — сказала она. — Это моя работа.
Она нажала на ручку, вошла. Богдан сидел в кресле у окна, в той же уличной одежде. На столике рядом стояла бутылка минеральной воды, наполовину пустая, и его телефон, перевёрнутый экраном вниз.
— Я принесла ужин, — сказала Марина, ставя поднос на стол.
— Спасибо.
— Не благодарите. Ешьте.
Он взял вилку, повертел в руках, положил обратно.
— Сядь, — сказал он.
Марина села на край стула, не снимая халата. Она чувствовала, как в комнате пахнет болезнью — так пахнет в доме, где долго болеет мужчина: смесь пота, лекарств и ещё чего-то неуловимого, застарелого. Ей было не по себе, но она сидела, положив руки на колени, и ждала.
— Почему ты не ушла? — спросил Богдан, глядя в окно.
— С чего бы мне уходить?
— Все уходят. Рано или поздно. Кто-то через неделю, кто-то через месяц. У тебя прошло уже почти два. Ты должна была собрать вещи после первой ночи, когда меня вывернуло на пол. Я слышал, как ты ругалась в ванной. Думал, к утру исчезнешь. А ты снова пришла.
Марина пожала плечами.
— Сначала я пришла из-за денег, — сказала она тихо. — Потом из-за того, что вы заплатили за мать. А сейчас уже не знаю.
— Вот и я не знаю, — он усмехнулся. — Поэтому и спросил.
Они замолчали. За окном стемнело. Внизу, на первом этаже, гремела посудой Оксана. Где-то за стеной тикали часы — старые, с маятником. Марина не видела их, но слышала каждый взмах.
— Мне нужно сменить повязку, — сказала она.
— Знаю.
— Тогда раздевайтесь.
Он встал, медленно снял пиджак, затем рубашку. Повернулся спиной. Марина смотрела на рану, которая за эти недели из страшной, рваной, гноящейся превратилась в неровный шрам с розовыми краями. Она подошла ближе, надела перчатки, проверила края, надавила рядом с раной, наблюдая за реакцией. Богдан держался ровно, но она видела, как напряглись мышцы на шее.
— Хорошо, — сказала она. — Заживает. Ещё пара недель, и можно будет без дренажа.
— Если доживу.
Она промолчала. Открыла аптечку, достала раствор, салфетки, пластырь. Всё делала молча, аккуратно, стараясь не встречаться с ним глазами. В такие моменты он становился не тем Богданом Черненко, которого боялся весь город, а просто телом, которому нужна была помощь. Просто кожей, мышцами, кровью.
И всё же она ловила себя на мысли, что пальцы её иногда замирают на его плече чуть дольше, чем нужно. Что она слишком внимательно разглядывает татуировку на его правой лопатке — старую, выцветшую, с изображением змеи, кусающей собственный хвост. Что ей хочется спросить, откуда она, но она не спрашивает.
— Всё, — сказала она, закрепляя повязку. — До завтра.
— Спасибо.
— Не за что.
Она собрала аптечку, взяла поднос с нетронутой едой и уже подошла к двери, когда он сказал:
— Марина.
Она обернулась.
— Я не шутил. Насчёт обрыва.
— Я поняла.
— Но не подумай, что я ненормальный. Просто иногда хочется проверить, есть ли кто-то, кто испугается.
— Я испугалась.
Он посмотрел на неё долго, не мигая. Потом кивнул, будто принял ответ.
— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.
Марина вышла из комнаты и плотно закрыла дверь. В коридоре было темно. Она постояла, прижавшись спиной к стене, и только здесь заметила, что у неё дрожат руки. Не от холода. От чего-то другого, чему она пока не подбирала названия.
Спустилась на кухню, поставила поднос у мойки. Оксана уже ушла, оставив на столе записку: «Завтра рынок, надо деньги на овощи. Скажи хозяину». Марина смяла записку и бросила в мусорное ведро. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. На улице шёл первый снег. Крупный, мокрый, он падал на землю и тут же таял, оставляя тёмные пятна на асфальте.
Прошло ещё несколько дней. Богдан стал чаще выходить из комнаты, спускался на кухню, сидел в гостиной у камина, читал газеты. Марина замечала, как прислуга при его появлении замирала, как Оксана переставала болтать на полуслове, как садовник, старик с седыми усами, отводил взгляд и делал вид, что занят делом. В доме снова стало тихо и напряжённо, как в первые дни.
Однажды утром Марина застала в прихожей незнакомца. Тот стоял у зеркала, поправлял воротник рубашки, а рядом топтался водитель Богдана, держа в руках его пальто. Незнакомец был высокий, с залысинами и тонкими губами. Он оглядел Марину с ног до головы так, будто приценивался.
— А ты, стало быть, та самая медсестра, — сказал он, растягивая слова. — Наслышан.
Марина прижала к груди полотенца, которые несла в стирку.
— А вы, простите, кто?
— Фамилия моя Горский. Друг и деловой партнёр. — Он сделал маленький шаг вперёд, протянул руку. — Очень приятно.
Рукопожатие у него было сухое, цепкое. Марина почувствовала, как он на секунду сжал её пальцы сильнее, чем требовалось, и тут же отпустил.
— Как там Богдан? — спросил Горский, не сводя с неё глаз. — Говорят, чудо произошло. Ходит, как новенький.
— Ему лучше, — ответила она. — Но о полном выздоровлении говорить пока рано.
— О, да. Раны такие коварные. Особенно те, о которых не говорят вслух.
Он улыбнулся одними губами. Марина сдержалась, чтобы не ответить резко. Вместо этого она кивнула и пошла дальше по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Уже у лестницы услышала, как водитель что-то тихо сказал Горскому, и тот хохотнул. От этого смеха ей стало тошно.
Вечером Богдан вызвал её к себе. Марина вошла в кабинет, который раньше был закрыт. Комната была обставлена тяжело: тёмное дерево, кожаные кресла, плотные шторы. Пахло табаком, хотя Богдан при ней не курил. На столе стоял графин с водой, рядом лежал раскрытый ежедневник, исписанный мелким почерком.
— Садись, — сказал он, не глядя на неё.
Марина села в кресло напротив. Оно оказалось жёстким, неудобным, с высокой спинкой. Она сложила руки на коленях и ждала.
— Ты видела Горского? — спросил Богдан.
— Да. В прихожей.
— Что он тебе сказал?
— Представился. Спросил, как ваше здоровье.
Богдан поднял глаза. Взгляд у него был цепкий, как у человека, привыкшего замечать ложь.
— А ещё?
— Ещё сказал, что раны бывают коварные. Особенно те, о которых не говорят.
Богдан медленно откинулся в кресле. Между бровей у него залегла складка. Он провёл ладонью по лицу, потом посмотрел на Марину, но не так, как раньше. Теперь в его взгляде было не раздражение, а что-то похожее на усталость, глубокую, застарелую.
— Горский — мой компаньон, — сказал он. — Мы с ним много лет ведём дела. Он хочет, чтобы я продал свою долю.
— А вы не хотите?
— Не в этом дело. Дело в том, что он считает меня слабым. Уже много лет. Сначала из-за пули, потом из-за слухов. Теперь, когда я снова встал на ноги, он боится, что я начну воевать за своё.
— А вы начнёте?
Богдан усмехнулся, но не весело. Поднялся, подошёл к окну, остановился спиной к ней. Так он часто делал, когда не хотел показывать лица.
— Я ещё не решил, — сказал он тихо. — Но он уже решил за меня. И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Ему не нужны мои деньги. Ему нужно, чтобы я ушёл. Просто исчез. Уехал, умер, не важно. Тогда он станет тем, кем я был раньше. Он всю жизнь этого хотел.
Марина смотрела на его спину, на то, как натянулась рубашка между лопатками, на его руку, прижатую к косяку. Она впервые слышала от него такие слова. Раньше он говорил только о боли, о теле, о лекарствах. А теперь о людях, деньгах, страхе.
— Мне оставаться до утра? — спросила она, чтобы разрядить тишину.
— Нет, — он покачал головой. — Иди спать.
Она встала, но не спешила уходить. Стояла у стола, перебирая в руках край халата. Потом всё же решилась:
— Если он снова приедет, я могу быть рядом. На всякий случай.
Богдан обернулся. В его глазах мелькнуло что-то, чему она не смогла подобрать названия.
— Зачем тебе это? — спросил он.
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Он снова отвернулся к окну. Марина вышла, тихо закрыв дверь. В коридоре горела одна лампочка, и её свет падал на старый ковёр, протёртый в середине. Она шла к своей комнате и думала о том, что в этом доме у каждого своя война. У Оксаны — с её сыном, который попал в плохую компанию. У экономки — с дочерью, которая не звонит годами. У садовника — с памятью о жене, умершей от рака. А у неё — с той пустотой, которая поселилась внутри после смерти отца и болезни матери, и которую она до сих пор не могла ничем заполнить.
Через три дня Горский приехал снова. На этот раз он явился без предупреждения, поздно вечером, когда Марина уже собиралась ложиться. Она услышала его голос снизу, потом шаги, потом громкий стук в дверь кабинета Богдана. Вышла на лестницу. Снизу доносились обрывки разговора.
— Ты же понимаешь, что это не шутки! — говорил Горский, и его голос звучал уже не так вальяжно, как в первый раз. — Я могу прикрыть тебя, но не вечно. Люди спрашивают. Им нужен ответ. Ты либо выходишь, либо подписываешь.
— Я подумаю, — ответил Богдан ровно.
— Думаешь?! Ты уже четыре года думаешь! А теперь ещё и медсестру завёл. Думаешь, она не понимает, в какой дом попала? Или ты её держишь для мебели?
Марина замерла. Сердце застучало где-то в горле. Она вцепилась в перила, боясь выдать себя хоть одним звуком.
— Не смей о ней говорить, — сказал Богдан. И столько в этих словах было льда, что даже Горский, судя по паузе, растерялся.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я тебя предупредил. И передай своей сиделке, чтобы была осторожнее. Тут у нас люди не любят, когда кто-то лезет в то, что под землёй.
Хлопнула входная дверь. Завёлся мотор. Марина стояла на лестнице, не в силах сдвинуться с места. Потом услышала, как открылась дверь кабинета. Богдан вышел в прихожую, поднял взгляд и увидел её.
— Ты слышала? — спросил он.
— Да.
— И что скажешь?
— А что тут скажешь? — она спустилась на несколько ступеней. — У вас неприятные гости.
Богдан невесело усмехнулся.
— Это ещё цветочки.
Она подошла ближе. Он стоял, не двигаясь, смотрел на неё сверху вниз. В полумраке его лицо казалось вылепленным из камня: острые скулы, тёмные брови, губы, сжатые в тонкую линию.
— Марина, — сказал он тихо. — Тебе лучше уехать.
— Что?
— Уехать. Я заплачу за всю работу. Напишу тебе рекомендации. Утром вызову машину.
Она почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Я не уеду.
— Это не обсуждается.
— Я не уеду, — повторила она тише, но твёрже. — Пока не закончу лечение.
— Оно уже закончено. Ты и сама это знаешь.
— Нет.
Он вдруг взял её за подбородок, приподнял лицо. Прикосновение было не грубое, но властное, от него по коже побежали мурашки. Он смотрел ей в глаза долго, внимательно, будто пытался что-то прочитать.
— Зачем ты остаёшься? — спросил он. — Деньги? Я заплачу больше, если уйдёшь. Обида? Нет. Ты не из тех, кто держится за обиду. Тогда что?
Марина не знала, что ответить. Ей вдруг стало трудно дышать. Она чувствовала его пальцы на своей коже, его близость, запах хвои и табака, который пропитал его одежду. И понимала, что не может просто так развернуться и уйти.
— Потому что я хочу помочь, — сказала она наконец. — Не как медсестра. Как человек.
— Люди здесь не помогают просто так.
— А я не «люди».
Он отпустил её. Отступил на шаг. Провёл рукой по лицу, будто смахивал усталость.
— Знаешь, что случилось с теми медсёстрами? — спросил он после паузы.
— Нет.
— Одна сбежала, потому что испугалась. Вторая подворовывала, я её выгнал. Третья оказалась слишком любопытной. Четвёртая пыталась меня… — он осёкся. — Неважно. Важно то, что они все чего-то хотели от меня. Денег, информации, власти. А ты говоришь — просто помочь.
— Мне не нужна ваша власть.
— Тогда что?
— Я же сказала.
Он покачал головой.
— Так не бывает.
— Значит, будет.
Она развернулась и пошла вверх по лестнице, чувствуя, как он смотрит ей вслед. В её комнате было холодно, она не включила обогреватель. Села на кровать, не раздеваясь, и долго смотрела в тёмное окно, за которым ветер гнул голые деревья. Где-то там, за озером, в посёлке, горели жёлтые окна. Люди жили своей жизнью: ужинали, смотрели телевизор, ссорились, мирились. А здесь, в каменном доме на горе, время будто застыло.
Утром она снова пошла к нему. Богдан сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Он был одет в серый свитер с высоким горлом, который скрывал повязку. Марина отметила, что он побрился, и от этого лицо его казалось моложе.
— Я сменю повязку, — сказала она вместо приветствия.
— Я сам.
— У вас руки не дотянутся.
— Дотянутся.
Она подошла, не спрашивая разрешения, открыла аптечку. Богдан посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, но не стал спорить. Снял свитер через голову. Марина приступила к осмотру. Рана почти закрылась, но края ещё немного красные. Она смазала их мазью, наложила свежую повязку. Движения её были уверенными, отработанными.
— Ночью был приступ? — спросила она, не глядя на него.
— Нет. Спал нормально.
— Это хорошо.
Она собрала бинты, салфетки, закрыла аптечку. Потом всё же подняла на него глаза:
— Ваш гость сказал что-то про землю. Это важно?
Богдан натянул свитер, поморщился от боли в плече.
— Это не твоего ума дело.
— Значит, важно.
— Марина.
Она смотрела на него и не отводила взгляда. Ей надоело всё время ходить вокруг да около. Если в доме что-то происходит, она хочет знать. Не из любопытства, а потому что уже втянута во всё это.
— Я не ребёнок, — сказала она. — И не чужая в этом доме. Если мне нужно бояться, скажите.
— Не нужно бояться. Тебя никто не тронет.
— А вас?
Он промолчал. Этот вопрос повис в воздухе, как запах табака после ушедшего гостя. Марина вышла из кабинета, но не пошла вниз, а остановилась у окна в конце коридора. На подоконнике лежал слой пыли, на стекле — мёртвая муха. Она смотрела на дорогу, по которой уехал Горский, и думала, что там, в низине, ей самой, возможно, было бы безопаснее. Но почему-то безопасность больше не казалась главным.
Прошла неделя. В доме наступило странное затишье. Богдан перестал выходить из кабинета, работал допоздна, о чём-то переговаривался по телефону, но всегда понижал голос, если Марина входила. Она делала вид, что не замечает. Оксана ходила с испуганными глазами, реже болтала. Экономка вообще замкнулась в себе и почти не появлялась.
Марина продолжала ухаживать за Богданом, хотя всё больше понимала, что это уже не просто работа. Иногда она ловила себя на том, что прислушивается к его шагам наверху, различает его запах в коридоре, ищет глазами его трость у входа. Она ещё ни разу не видела, как он спит. Ей не разрешалось входить ночью, хотя раньше, в первые дни, она дежурила у его кровати, сидя в кресле и просыпаясь от каждого шороха.
Однажды вечером, когда за окном выл ветер и по крыше стучал ледяной дождь, Богдан позвал её. Она спустилась вниз. Он стоял у камина, смотрел на огонь. Рядом на столике стояла бутылка коньяка и два бокала.
— Поедешь со мной завтра, — сказал он, не поворачиваясь.
— Куда?
— В город.
Марина замерла. За всё время она ни разу не выезжала с ним за пределы посёлка. Да и сам он не покидал дом.
— Зачем?
— Надо встретиться с одним человеком. Ты будешь рядом, как ты и говорила.
Она сглотнула.
— И что я должна делать?
— Просто будь со мной.
Он наконец повернулся. В свете камина его лицо было тёплым, но глаза оставались холодными, как вода в озере. Он взял бутылку, налил в оба бокала, один протянул ей.
— Я не пью, — сказала Марина.
— А сегодня выпьешь.
Он сел в кресло, кивнул на соседнее. Марина села. Коньяк пах пряно, тяжело. Она сделала маленький глоток, закашлялась. Богдан усмехнулся.
— Первый раз?
— Второй.
— А первый?
— На выпускном. Девчонки дали попробовать. Мне не понравилось.
— А сейчас?
— Тоже.
Он рассмеялся — впервые за всё время по-настоящему, не зло, а как-то по-мальчишески. Марина удивлённо на него посмотрела. Он смеялся, запрокинув голову, и от этого смеха у неё потеплело в груди.
— Ты странная, — сказал он, отсмеявшись. — Сидишь тут, среди волков, и даже не боишься.
— Боюсь, — ответила она честно. — Просто не показываю.
— Это правильно. Страх — он как запах. Если почуют — пиши пропало.
Он допил коньяк, поставил бокал на столик. Некоторое время они сидели молча, слушая, как потрескивают поленья. Потом он сказал:
— Завтра всё решится. Либо я возвращаюсь в игру, либо заканчиваю.
— Что значит «заканчиваю»?
— Выйду из дела. Продам всё. Уеду.
— Куда?
— Не знаю. Может, к морю.
— Вы и море — не сочетается.
— Почему?
— Не знаю. Просто не вижу вас на пляже.
Он снова усмехнулся.
— А куда ты меня видишь?
Марина задумалась. Вопрос был простой, но ответ почему-то не находился. Она вдруг поняла, что видит его везде и нигде. Что он не вписывается ни в одно место, которое она знает. Что он сам по себе, как этот дом на горе, — мрачный, холодный, но такой, к которому привыкаешь и начинаешь тосковать, если уедешь.
— Я вижу вас здесь, — сказала она наконец. — В этом доме. С этим камином. С этой тростью у двери. И с чашкой кофе, которую вы теперь сами приносите на кухню.
Богдан долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, протянул руку. Она вложила свою ладонь в его. Он помог ей подняться. Притянул к себе — не сильно, но решительно. Марина почувствовала его дыхание на своей макушке.
— Скажи, если хочешь уйти, — прошептал он. — Я не держу.
— Не хочу.
— Совсем?
— Совсем.
Он прижал её к себе. Марина закрыла глаза. Она слышала, как бьётся его сердце — ровно, мощно, без сбо
