Кухня, осколки, молчание
— Два миллиона четыреста тысяч, — повторила Аня. — Вы их потратили. За год. Я даже не знала, что вы на карту заходите каждый день.
Людмила Васильевна поджала губы. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но только на секунду.
— Ну и что? — сказала она. — Ты жила у нас. Ела за одним столом. Я тебе не чужая. Что, теперь из-за какой-то суммы я должна перед тобой отчитываться?
— Какой-то суммы? — Аня усмехнулась. — Я на неё пять лет пахала. Брала смены по ночам. Не покупала себе ничего. Даже пальто нормальное не купила, потому что всё откладывала.
— Пальто! — фыркнула свекровь. — Да кому ты нужна в своём пальто? Ты посмотри на себя. Ни кожи, ни рожи. Серёжа тебя из жалости взял. Жалость, Аня, она не навсегда.
Сергей в дверях переступил с ноги на ногу. Всё ещё молчал.
Аня обернулась к нему.
— Ты хоть слово скажешь?
Он поднял глаза. Посмотрел куда-то мимо неё, на разбитую чашку.
— Ну, Ань. Мама же не со зла. Она просто… ну, эмоциональная. Ты же знаешь.
— Не со зла? — Аня показала рукой на телефон свекрови. — Она купила шубу за триста тысяч. В прошлом месяце. Я видела смс. Ты знал?
Сергей засопел.
— Ну… она говорила, что это подарок.
— Кому?
— Себе. На юбилей. Ну а что? Ей шестьдесят. Один раз живём.
Аня отвернулась. На столе остывал чай. В раковине лежала немытая тарелка. Где-то в коридоре капал кран. Обычная кухня. Обычный вечер. Только мамы больше нет. И денег нет. И, кажется, мужа тоже нет.
— Значит, так, — сказала Людмила Васильевна, уже другим голосом. Деловым. — Ты сейчас берёшь телефон, разблокируешь карту, и мы забываем об этом. Я не буду тебе ничего говорить. Даже про твою мать не буду.
Аня медленно повернулась.
— Что вы про мою мать сказали?
— А что такого? — Свекровь пожала плечами. — Ну, умерла. Все умирают. Но юбилей-то у меня через неделю. Ты понимаешь, что люди скажут? Что Людмила Васильевна не смогла стол накрыть? Что у неё невестка — нищебродка?
— Вы правда сейчас это говорите? — Аня смотрела на неё, как будто видела впервые. — Вы правда считаете, что я должна была перевести вам деньги, когда мою маму опускали в землю?
— А ты должна была думать о живых! — заорала свекровь. — О живых, а не о мёртвых! Твоя мать своё отжила. А у меня ещё жизнь впереди!
Тишина.
Даже Сергей поднял голову.
Аня стояла босиком на холодном полу. Осколки чашки блестели под светом лампы. Где-то за окном проехала машина. Дворник стучал лопатой по асфальту. Обычные звуки. Только внутри у Ани всё стало пусто и тихо.
— Я не разблокирую карту, — сказала она.
— Что?
— Не разблокирую. Там больше нет денег. Вы всё потратили.
— Ты… — Людмила Васильевна шагнула вперёд. — Ты пожалеешь.
— Уже пожалела, — Аня вышла из кухни.
Сумка, ключи, лестница
В спальне пахло Серёжиным одеколоном и пылью. Аня открыла шкаф. Достала старую спортивную сумку. Туда полетели документы, зарядка, кофта, мамина фотография в рамке. Стекло треснуло ещё в морге, когда она уронила её на пол. Она не стала менять рамку. Так и стояла.
Сергей вошёл следом. Прислонился к косяку.
— Ты куда?
— Не знаю.
— Ань, ну хватит. Мама сейчас успокоится. Ты тоже. Завтра поговорим.
— О чём?
— Ну… обо всём. О деньгах. Может, она вернёт что-то.
— Она не вернёт.
— Вернёт. Я с ней поговорю.
Аня застегнула молнию. Сумка была старая, ещё с института. Ручка болталась на нитке.
— Ты пять лет с ней «говорил», — сказала Аня. — И что? Она хотя бы раз извинилась? Хотя бы раз сказала «прости»?
Сергей молчал.
— Вот и я не помню.
Она взяла куртку. В коридоре Людмила Васильевна стояла у зеркала и поправляла помаду. Как будто ничего не случилось. Как будто это не она только что кричала на всю квартиру.
— Никуда ты не пойдёшь, — сказала она, не оборачиваясь. — Квартира моя. Всё здесь моё. И сын мой. И ты никто.
Аня надела кроссовки. Молча.
— Слышишь? Никто! — свекровь развернулась. — Да ты без нас пропадёшь! Ты же ничего не умеешь! Ни готовить, ни одеваться, ни людей принимать!
Аня открыла дверь.
— Аня, — Сергей вышел в коридор. — Ну подожди. Давай без этого.
— Без чего?
— Без вот этого. Ты как маленькая. Уйдёшь, а потом что?
— А потом — ничего, — сказала Аня. — Как и сейчас.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за спиной хлопнула. Не громко. Обычно. Просто закрылась.
На улице было холодно. Мокрый снег падал на асфальт и сразу таял. Аня постояла у подъезда. Телефон завибрировал. Сергей: «Ты где? Мама нервничает. Вернись, поговорим». Второе: «Она скорую хочет вызывать». Третье: «Аня, ну ты чего?»
Она выключила звук. Убрала телефон в карман. И пошла к остановке.
Старый дом, сосед Григорий
Мамина квартира была в другом районе. Пятиэтажка, второй этаж, дверь с облупившейся краской. Аня не была здесь с похорон. Ключи лежали в сумке. Она открыла дверь и сразу почувствовала запах — валерьянка, старые одеяла, немножко кошками. Мама никогда не держала кошек, но запах был. Такой же, как в детстве.
Она включила свет. На кухне стояла немытая чашка. В ней засохла чайная заварка. На столе лежала газета за прошлый месяц. Аня села на табуретку. Сумка упала на пол. Она смотрела на чашку и не могла заплакать. Просто смотрела.
В дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Три раза.
Аня вздрогнула. Подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял старик в телогрейке. Сосед Григорий. Он жил напротив. Мама про него говорила: «Хороший мужик, только пьёт». Но пил он как-то по-своему, аккуратно. Никогда не шумел.
Аня открыла.
— Здравствуй, Аня, — сказал Григорий. — Я слышал, как дверь хлопнула. Дай, думаю, зайду. Ты уж извини.
— Здравствуйте.
— Ты одна? — он заглянул за её плечо. — А мать… ну, я знаю. Был на похоронах. Ты меня не видела. Ты как тень стояла.
Аня кивнула.
— Заходите.
Григорий прошёл на кухню. Сел на тот же табурет. Посмотрел на чашку.
— Твоя мать её в последний день пила. Я заходил. Она чай заварила, а выпить не успела. Всё говорила: «Аня приедет, Аня приедет». Не дождалась.
Аня отвернулась к плите. Включила газ. Зажгла спичку. Чайник стоял на месте. Она налила воды.
— Вы не знаете, — тихо сказала она. — Меня не было. Я не успела.
— Знаю, — сказал Григорий. — Она не в обиде. Она вообще была не из обидчивых.
Он помолчал. Потом достал из кармана свёрток. Развернул. Там был кусок пирога с капустой.
— Я сегодня пёк. Не поминай худом. Просто поешь.
Аня посмотрела на пирог. И вдруг поняла, что не ела с утра. Села напротив. Откусила. Тесто было суховатое, но тёплое.
— Спасибо.
— Не за что.
Чайник закипел. Аня залила заварку. Григорий смотрел на неё и молчал. Потом сказал:
— Ты у матери жить будешь?
— Не знаю. Мне идти некуда.
— Как это некуда? Квартира вот.
— Она не моя. Она мамина. Я даже не знаю, что с документами.
— Это потом. Сейчас переночуй. Никто тебя не выгонит.
Аня кивнула. Налила чай. Григорий взял чашку. Подержал в руках. Потом поставил.
— Слушай, Аня. Я тебе одну вещь расскажу. Может, не надо, но расскажу. Твоя мать мне её давно рассказала. Это реальная история из жизни, не выдумка. Я тогда посмеялся, а потом сам в лес пошёл и понял — бывает.
Аня подняла глаза.
— Что за история?
— Про лес. Мы с твоей матерью в молодости в одном посёлке жили. Ну, не совсем вместе, но рядом. Она тогда с отцом твоим ещё не была. И была у неё собака. Лайка. Бим. Она его подобрала на трассе. Щенок был доходяга, весь в репьях. Мать его выходила. А потом они пошли за грибами. Далеко. И там встреча с медведем.
Аня поставила чашку.
— Медведь?
— Ага. Настоящий. Мать говорила, что сначала даже не поняла. Думала, коряга. А он встал на задние лапы. И заревел. Она замерла. Грибы высыпались. А Бим — он маленький был, но рванул прямо на него. Залаял, закрутился. Медведь за ним. А мать — в кусты. Бежала, не помнила как. Потом очнулась уже у реки. Сидит на берегу. Ночь. Холодно. Заблудилась.
— И что?
— Выживание в лесу — штука жёсткая. Она мне рассказывала: сидела всю ночь под елью. Спичек не было. Ела какую-то кислицу. Пить — из лужи. Утром слышит — лай. Бим. Он вернулся. Весь в грязи, на лапе кровь. Но живой. Он её вывел. Шёл впереди, оглядывался. Она за ним. К обеду вышли на дорогу.
— А медведь?
— Медведь ушёл. Бим его отвёл. Вот такая преданность животных, Аня. Не то что у людей иногда. Собака его чуть не погибла, но хозяйку не бросила.
Григорий замолчал. Взял чашку. Отпил.
— Твоя мать мне потом сказала: «Гриша, я тогда поняла, что главное — не одной остаться. Но и с кем попало не надо». Вот так.
Аня сидела и смотрела в свою чашку. Чай остыл. За окном опять пошёл снег. Телефон на столе завибрировал. Сергей. Опять.
Она не взяла.
— Не отвечай, — сказал Григорий. — Утро вечера мудренее. Переночуешь. А завтра… завтра видно будет.
Аня кивнула. Она вдруг почувствовала, как сильно устала. Как будто все эти дни она шла по лесу и только сейчас вышла к реке. Только реки не было. Была старая кухня, чашка с засохшей заваркой и сосед, который пах телогрейкой и пирогом.
— Спасибо, Григорий.
— Не за что, — он встал. — Ты только дверь закрой. И свет в коридоре выключи. Мать всегда выключала.
Он вышел. Аня осталась одна.
Телефон снова загорелся. «Аня, ты где? Я волнуюсь». Она смотрела на экран, пока он не погас. Потом встала, вымыла чашку. Ту самую. Поставила на сушку. Выключила свет. И легла на старый диван, не раздеваясь. Сверху накинула мамино пальто. Оно пахло валерьянкой и немного — лесом.
Ночь прошла, а легче не стало
Аня проснулась от того, что замёрзла. Диван был старый, пружины продавились, и одна всё время упиралась в бок. Пальто сползло на пол. В комнате стоял серый утренний свет. За окном кто-то матерился на весь двор — грузчики разгружали «Газель».
Она села. Голова гудела. В горле пересохло. На кухне до сих пор пахло вчерашним пирогом.
Часы на стене показывали восемь. Мамины часы. С маятником. Они всегда отставали на пять минут, и мама никогда их не переводила. Говорила: «Зато никогда не опаздываю, если выхожу на пять минут раньше».
Аня встала, налила воды из-под крана. Вода была ржавая. Она подождала, пока пойдёт чистая. Поплескала в лицо. Зеркало в ванной треснуло в углу. Мама заклеила его скотчем. Скотч пожелтел.
Телефон на столе мигал. Восемь пропущенных от Сергея. Четыре от Людмилы Васильевны. Одно сообщение от какой-то Веры: «Аня, соболезную. Держись». Вера была маминой соседкой по даче. Аня не помнила, когда последний раз её видела.
Она поставила чайник. Нашла в шкафу заварку. В жестяной банке из-под кофе. Мама всегда так делала. Чай был старый, но пах нормально.
Села на табуретку. Взяла телефон. Сергей писал: «Ты где? Я не спал всю ночь». Потом: «Мама плачет». Потом: «Аня, ну это уже не смешно». Последнее: «Я приеду».
Она положила телефон экраном вниз. Отпила чай. Он был горячий, но безвкусный.
Сергей приехал
В дверь позвонили. Долго, настойчиво. Аня не сразу пошла открывать. Сначала посмотрела в глазок. Сергей. В куртке нараспашку, волосы мокрые. Снег шёл с ночи, потом превратился в дождь.
Она открыла.
— Ну наконец-то, — он шагнул в коридор, не разуваясь. — Ты чего трубку не берёшь? Я тут два часа под дверью стою.
— Я не слышала.
— Не слышала она. — Он прошёл на кухню. Осмотрелся. — Ты тут ночевала?
— Да.
— На этом диване?
— Да.
Сергей помолчал. Посмотрел на чашку с недопитым чаем.
— Ань, ну это… не дело. Поехали домой.
— Домой?
— Ну да. Мама уже успокоилась. Она сказала, что ты можешь вернуться. Ничего не будет.
Аня села обратно на табуретку. Взяла чашку. Подержала в руках. Чай уже остыл.
— Она сказала, что я могу вернуться.
— Ну да.
— А куда я, по-твоему, ушла? Я не гулять ушла, Серёжа.
Он засопел. Открыл холодильник. Там было пусто, только банка соли и половинка луковицы. Закрыл.
— Ну, ты же понимаешь. Мама — она такая. Вспылила, наговорила. Ты тоже хороша — карту заблокировала. Она вчера чуть скорую не вызвала.
— И что сказали врачи?
— Ничего не сказали. Давление померили. Сказали, нервничать меньше надо.
— А она?
— Что она?
— Она сказала, что нервничать меньше надо?
Сергей не ответил. Уставился в окно.
— Она сказала, что ты должна извиниться, — наконец выдавил он.
— За что?
— Ну, за карту. За то, что ушла. За то, что довела её.
Аня поставила чашку. Тихо, без стука.
— Я похоронила маму. Три дня назад. Ты был на похоронах?
— Был.
— Ты мне помог? Хоть чем-то?
— Ну, я… — он замялся. — Я же работал.
— Ты работал. А я всё делала одна. Гроб, венки, поминки. Ты знаешь, сколько стоит место на кладбище?
— Ну, Ань…
— Семьдесят тысяч. Я заняла у соседки. У Веры. Потому что моя карта была у твоей матери. И там был ноль.
Сергей молчал. Смотрел на свои ботинки. На пол натекла лужа.
— Ты ботинки сними, — сказала Аня. — Мама не любила, когда на пол течёт.
Он послушно разулся. Носки были мокрые.
— Ань, ну что ты хочешь? Чтобы я с матерью поругался?
— Я ничего не хочу.
— Ну так вернись. Дома же лучше. Там еда, тепло. А тут что? Холодина.
— Тут мама.
— Она умерла.
— Я знаю.
Он вздохнул. Посмотрел на неё, как на больного ребёнка.
— Короче. Я тебе сумку привёз. Твою. Там вещи. Зубная щётка, кофта. Мама собрала.
Аня подняла глаза.
— Мама собрала?
— Ну да. Сказала: «Передай этой, пусть не возвращается, если такая гордая».
Сергей сказал это и сам понял, что зря. Замолчал. Стал смотреть в окно.
Аня встала. Подошла к двери. Открыла.
— Иди.
— Ань.
— Иди, Серёжа. И сумку забери. Мне от вашей семьи ничего не надо.
Он постоял ещё секунду. Потом взял сумку. Вышел. Дверь закрыл тихо.
Звонок
Телефон опять зазвонил. Людмила Васильевна. Аня взяла.
— Анечка, — голос был сладкий, как сироп. — Ну ты где пропала? Мы с Серёжей волнуемся. Ты вернёшься?
— Нет.
— Как нет? — голос сразу изменился. — Ты что, совсем головой тронулась? Куда ты пойдёшь? Кто тебя ждёт?
— Никто.
— Вот именно! Никто! — она хмыкнула. — Ты хоть понимаешь, что без нас ты никто? Оборванка и есть оборванка.
Аня молчала.
— А карту ты мне разблокируешь. Слышишь? Я в банк позвоню. Я скажу, что ты мошенница. Что ты меня обокрала.
— Вы всё потратили. Там ноль.
— Врёшь!
— Проверьте.
— Я тебе покажу «проверьте»! Я такое устрою! Ты у меня по миру пойдёшь!
Аня нажала «отбой». Положила телефон на стол. Руки тряслись. Она села на пол, прямо у дивана. Обняла колени.
За окном опять пошёл снег. Мокрый, тяжёлый.
Григорий и документы
Стук в дверь. Опять три раза. Аня даже не сразу поняла, что это не Сергей. Открыла. На пороге Григорий. В руках трёхлитровая банка с водой.
— У тебя вода ржавая. Я знаю. У нас весь стояк такой. Держи.
Она взяла банку. Тяжёлая.
— Спасибо.
— Ну что, приходил твой?
— Приходил.
— Ушёл?
— Ушёл.
— Ну и ладно, — Григорий прошёл на кухню. Сел. — Ты не думай, я не подслушивал. Просто стены картонные. Слышно всё.
Аня поставила банку на стол. Села напротив.
— Григорий, вы маму давно знали?
— Лет тридцать. Может, больше.
— Она вам про меня рассказывала?
— Рассказывала. — Он помолчал. — Говорила, что ты хорошая. Только мягкая слишком. Говорила: «Я боюсь, её сломают».
Аня отвернулась.
— Не сломали, — сказала она.
— Пока нет.
Он встал. Подошёл к старому серванту. Открыл дверцу. Там лежали бумаги, фотографии, какие-то коробки.
— Ты документы-то смотрела?
— Нет.
— А надо. Там сберкнижка должна быть. Твоя мать её в «Почте» держала. Я знаю, потому что сам её туда возил. Она не хотела в банк. Говорила: «В банке всё сгори, а тут надёжнее».
Он достал тонкую книжку в синей обложке. Протянул Ане.
Аня открыла. Там было восемьдесят тысяч. И запись на последней странице: «Ане. На первое время».
Она смотрела на эти цифры и не могла вымолвить ни слова.
— Вот и не одна, — сказал Григорий. — Мать знала, что оставляет.
Аня закрыла книжку. Прижала к груди.
За окном всё шёл снег. На кухне тикали часы. Отставали на пять минут. Как всегда.
