Я встала за спиной свекрови. От неё пахло нафталином и дешёвым лаком для волос, которым она, видимо, пыталась пригладить этот несчастный парик. Он сидел криво, сползая на левое ухо, а под ним, у самого виска, выбилась прядь её собственных седых, жидких волос. В другое время я бы, наверное, усмехнулась, но сейчас меня трясло изнутри, будто по венам пустили ледяную крошку.
Сотрудница банка, молоденькая девушка лет двадцати пяти, с уставшим лицом и бейджиком «Алина», смотрела то в мой паспорт, то на это кривляющееся создание по ту сторону стола.
— Я ещё раз прошу вас, — сказала Алина, стараясь сохранять спокойствие, — приспустите, пожалуйста, шарф. Фотография в паспорте совсем не соответствует. Мне нужно убедиться.
Галина Петровна фыркнула так, будто ей предложили раздеться посреди улицы.
— Деточка, не выдумывайте! На этом фото я молодая и красивая. А сейчас, между прочим, у меня просто лицо немного… припухло. Возраст! Давление! Экология! Вы что, газет не читаете?
Мой палец сам собой нажал красную кнопку записи на телефоне, который я прятала в ладони. Экран светился сквозь пальцы, но я опустила руку в карман жакета, боясь, что кто-нибудь заметит.
— Галина Петровна, — произнесла я ровно, но достаточно громко, чтобы меня услышали и операционистка, и охранник у входа.
Свекровь замерла. Спина под плащом напряглась так, что лопатки, кажется, сошлись в одну линию. Она медленно, очень медленно повернулась.
Под париком и очками, которые она всё-таки успела нацепить обратно, её лицо пошло пятнами. Перламутровые ногти сжались в кулак, но паспорт мой из руки так и не выпустила.
— Здравствуй, Катя, — сказала она, мгновенно переобувшись из орущей хабалки в саму добродетель. — Ты чего это… в банке в такую рань? У тебя же сегодня по идее… дела.
— Дела у меня здесь, Галина Петровна, — ответила я и кивнула на её руку. — Вы мой документ положите. Прямо сейчас. И очки снимите, здесь камеры хорошие, лицо всё равно разглядят.
Алина переводила взгляд с меня на неё, как зритель на трибуне, случайно попавший в эпицентр скандала.
— Вы знакомы? — спросила она, и в голосе её зазвенело облегчение пополам с паникой. — Отлично. Это вы владелица счёта? А кто тогда она?
— Это я свекровь, — гордо выпрямилась Галина Петровна, но очки сняла, видимо, решив, что наглость — её единственное оружие. — Имею полное право!
— На что вы имеете право? — спросила Алина, придвигая паспорт к себе.
— На то, чтобы помочь невестке! Она у меня немного… нездорова. Забыла, где паспорт оставила. А мне оставила распоряжение. Устное. Мы люди простые, без бюрократии.
Я не выдержала и коротко рассмеялась. Смех получился злым и сухим, но мне стало чуть легче.
— Галина Петровна, я вызвала бы милицию прямо сейчас, но вы не отдаёте мой паспорт, а это уже воровство. Скажите, куда вы хотели деть шесть миллионов? Тарасу на новую любовницу или себе на зубы?
Её лицо перекосило. Алина нажала кнопку вызова менеджера, видимо, решив, что такие переговоры ей не по зубам. Охранник у входа, седой усатый мужик, лениво поднялся со стула, но подходить пока не стал.
— Катенька, — процедила свекровь, оглядываясь по сторонам, — давай не будем выносить сор из избы. Это семейное. Выйдем, поговорим.
— Никуда я с вами не выйду, — отрезала я, — и вы из банка не выйдете, пока не вернёте паспорт. Пусть ваши короткие пальцы с маникюром наконец-то успокоятся.
Она взглянула на свою руку так, будто впервые её увидела.
— Это ты… нарочно подстроила? — прошипела она. — Выследила меня? Я же ещё вчера вечером поняла, что ты змея.
— Что вы поняли вчера вечером? — спросила я. — Когда изображали сердечный приступ у меня на кухне? Или когда лазили в мою сумку, пока я отошла?
Менеджер подошла быстро — строгая женщина в очках, с высокой причёской, от которой пахло фиксатором. Она оценила ситуацию за секунды.
— Добрый день, — сказала она сухо. — Меня зовут Ольга Викторовна, я старший менеджер отделения. В чём проблема?
— Вот эта женщина, — Алина указала на свекровь, — пыталась снять деньги по чужому паспорту. На фотографии совершенно другое лицо. А владелица счёта, судя по всему, — вот она.
Менеджерша перевела взгляд на меня.
— Добрый день, — сказала я, — я действительно владелица счёта, и это мой паспорт. Я его не давала. Эта женщина украла его из моей квартиры. Прошу зафиксировать факт мошенничества и вернуть документ.
Галина Петровна вдруг сделала шаг назад, судорожно прижимая паспорт к груди.
— Ничего я не крала! Этот паспорт… она сама мне дала! На хранение! А теперь говорит, что не давала! Нормально? Родная невестка, называется!
— Вы только что сказали, что я оставила вам распоряжение, — заметила я, — а теперь выясняется, что и паспорт на хранение. У вас, смотрю, отличная память: каждые пять минут — новая версия.
Охранник наконец-то подошёл ближе. Положил тяжёлую ладонь на поручень банковского ограждения.
— Давайте, гражданка, не бузите. Верните документ, пока милицию не вызвали.
— Это семейный спор, — заявила Галина Петровна, выпятив подбородок, — не лезьте, мужчина!
— Тут не семейный спор, тут уголовная статья пахнет, — отрезала Ольга Викторовна. — Если вы не вернёте паспорт, я нажму тревожную кнопку.
Свекровь заметалась глазами по залу. Видимо, прикидывала, успеет ли добежать до выхода. Но охранник уже стоял у двери, а вторая дверь была на магнитном замке.
Она вдруг выдохнула и сунула паспорт мне.
— Забери! Подавись! Чтоб ты знала, я хотела только помочь Тарасу вернуть то, что по-хорошему принадлежит семье! Это общие деньги!
— Эти деньги, — я взяла паспорт и демонстративно вытерла уголком салфетки из сумочки, — не общие. Эти деньги — моя доля от продажи бабушкиной квартиры. И вы, как женщина, которая жила с дедом и свекровью, должны знать: если бы Тарас не гулял налево, возможно, мы до сих пор были бы семьёй. А теперь — всё.
Она плюнула мне под ноги. Прямо на банковскую плитку. Алина вздрогнула, охранник шагнул к нам.
— Так, — сказал он, — вызываю наряд. За осквернение общественного места и попытку мошенничества.
— Не надо, — я подняла ладонь, — наряд не нужен. Пусть идёт. Я забираю паспорт, заявление писать не буду.
Все уставились на меня. Даже свекровь застыла с приоткрытым ртом, не в силах поверить.
— Вы уверены? — спросила Ольга Викторовна.
— Абсолютно. Но я настаиваю на том, чтобы в журнале учёта происшествий была сделана запись. Для истории. И, пожалуйста, пришлите мне копию записи с камер. На всякий случай.
Галина Петровна сглотнула. Её каштановый парик окончательно съехал набок, и она резко сорвала его, обнажив короткую седую стрижку, прилипшую к вспотевшему лбу.
— Ты об этом пожалеешь, Катя, — прошипела она, запихивая парик в безразмерный пакет, из которого, между прочим, торчала какая-то старая газета. — Тарас всё равно тебя прижмёт. Суд по разделу имущества никто не отменял!
— Пусть прижмёт, — я пожала плечами и отошла в сторону, освобождая проход. — Только учтите: деньги уже на другом счёте. В другом банке. И вы о нём не узнаете. Никогда.
Враньё, конечно, но какое удовольствие было смотреть, как её лицо вытягивается. Она, видимо, до последнего надеялась, что успеет.
Охранник придержал ей дверь, но она не уходила. Стояла на пороге, как статистка, забывшая реплику.
— Шесть миллионов, — пробормотала она, глядя сквозь меня, — это же не просто деньги, это… жизнь.
— А вот уж это, Галина Петровна, вам придётся как-нибудь пережить без моей помощи. Скажите Тарасу, что заявление о мошенничестве я всё-таки подам, если он попробует сюда сунуться. Пусть сидит у своей… у той, к кому ушёл. И не бегает по судам.
Она ушла. Я смотрела ей вслед через большое банковское окно. Плащ топорщился, пакет болтался из стороны в сторону, левая туфля, кажется, натирала, потому что она шла неровно.
Я опустилась в кресло для посетителей. Ноги стали ватными.
<h2>Подруга, которая знала больше</h2>
Из банка я вышла только через час. Сначала Ольга Викторовна долго извинялась, потом попросила написать объяснительную — без милиции, просто для отчёта. Алина принесла мне чай в картонном стаканчике и сказала, что в её практике такое впервые.
— У нас один раз мужчина пытался снять пенсию жены по её паспорту, — сказала она, — но там хоть не было парика.
Я улыбнулась, но вышла с тяжёлой головой. На улице моросил дождь. В такие дни город становится серым, будто его накрыли мокрой марлей.
Набрала Леру. Мы дружим с первого курса, и она одна из тех людей, которым не нужно ничего объяснять — она чует беду по интонации первого слога.
— Приезжай, — сказала она сразу, — борщ, кошка, пирожки. Ты дрожишь.
— Откуда знаешь, что дрожу?
— Слышу.
Я приехала. Лера жила на восьмом этаже панельной девятиэтажки, и пока поднимаешься в лифте, успеваешь пять раз проклясть запах подъезда и два раза — жилищный фонд. Но у неё в квартире всегда пахло ванилью, кошкой и чем-то ещё, неуловимо домашним.
Она усадила меня на кухне, налила борщ в тарелку с синими цветочками и села напротив.
— Рассказывай.
Я рассказала. Про Тараса, про его измену, про выгнанного мужа, про свекровь, про банк. Лера слушала, не перебивая, только изредка качала головой и поглядывала на телефон, который вибрировал на подоконнике.
— Значит, она украла у тебя паспорт, — подытожила Лера, — и отправилась в банк в парике. Как в плохом сериале.
— В очень плохом, — согласилась я и отправила в рот ложку. — Знаешь, что самое обидное? Я ведь почти поверила, что она переживает за наш брак. Вчера она так искренне уговаривала меня простить Тараса.
Лера поджала губы.
— Она уговаривала тебя не брак спасать. Она уговаривала тебя не трогать деньги, пока они не переедут к ней.
— Я уже поняла.
Мы немного помолчали. Кошка Леры, рыжая бестия по имени Плюха, вспрыгнула мне на колени и замурлыкала. Я почувствовала, как напряжение понемногу уходит, будто эта рыжая урчалка вытягивает из меня страх.
— Кать, — Лера наклонилась вперёд, — а ты не думала, что Тарас на этом не остановится? Свекровь — это так, цветочки. Он ведь знает, где ты хранишь документы, знает твой маршрут, знает твой телефон.
— Думала. Поэтому поменяла все пароли, завтра подам заявление на блокировку старых сим-карт, а паспорт… ну, теперь он снова у меня.
— А ключи? — спросила Лера.
Я замерла.
— Что ключи?
— Ключи от твоей квартиры у него есть?
Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо. Я выгнала Тараса, но он вполне мог сделать дубликат. И его мать, с её талантом к карманным кражам, наверняка уже получила запасной комплект.
— Замки поменяю, — сказала я, отодвигая тарелку. — Завтра же.
— А сигнализацию? — не унималась Лера. — Ну не сигнализацию, а хотя бы камеру на лестничную площадку. Знаешь, как эти свекрови с сыновьями наперевес действуют? Сначала уговоры, потом угрозы, потом — петарда в дверь.
Я рассмеялась, но смех вышел нервным.
— Ты говоришь, как следователь.
Лера улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.
— Просто живу долго, милая. И знаю, что бывшая родня — это как заноза под ногтем. Чем дольше не вытащишь, тем больнее.
Вечером я вернулась домой. Открыла дверь и первым делом прислушалась. В квартире было тихо, но тишина эта казалась мне враждебной. Будто в темноте кто-то стоял и ждал.
Проверила все окна, все краны, заглянула за шторы. Заперлась на два оборота, набросила цепочку и придвинула к двери обувную тумбу. Глупо, наверное, но спокойнее.
На кухонном столе лежал листок бумаги. Я не заметила его сразу. Почерк Тараса — размашистый, с косым наклоном, как будто он писал в темноте.
«Катя, это не твои деньги. Ты их получила, потому что мы жили вместе. Верни половину, и я исчезну из твоей жизни. Иначе мы встретимся в суде. И не только в суде».
Я скомкала листок и выбросила в мусорное ведро. Руки дрожали так, что я трижды промахнулась мимо выключателя.
Значит, он был здесь. Сегодня. Пока я сидела в банке и разбиралась с его мамашей. Прошёл, открыл своим ключом, положил записку. А может, и не только записку.
Я обошла квартиру снова. В ванной на стиральной машине стояла его старая бритва. В коридоре — одна пара тапок, которых я не покупала. На холодильнике — магнит с рекламой пиццы, который он привёз из командировки.
Всё это, как маленькие подсказки в страшной игре, указывало: он не ушёл. Он где-то рядом.
Ночью я почти не спала. Каждый шорох за стеной отдавался в груди гулким ударом. В три часа ночи позвонил городской телефон. Я сняла трубку.
— Алло, — сказал мужской голос, — это Катя? Вам надо выглянуть в окно.
Я бросила трубку.
К окну не подошла.
<h2>Тихий ход Тараса</h2>
Утром я первым делом позвонила в службу по замене замков. Мастер приехал быстро — усатый мужик с ящиком, от которого пахло железом и машинным маслом. Он поковырялся в двери, хмыкнул и вынес вердикт:
— Три копии, не считая вашей. Одна совсем свежая, от вчерашнего дня. Дверь, кстати, неплохая, но засов пора ставить. Я вам ещё и броненакладки присоветую. Кто ж знает, какие люди тут ходят.
Я смотрела, как он меняет замок, и чувствовала, как внутри у меня разгорается злость. Не страх, как ночью, а именно злость. Густая, как смола, липкая, от которой тяжело дышать.
Тарас не просто предал. Он начал охоту.
После мастера я села за ноутбук и открыла электронную почту. Там было письмо от незнакомого адреса. Тема: «Пока не поздно».
«Катя, я не знаю, кто ты и зачем тебе этот банк, но вчера к нам пришла женщина в парике. Она чуть не оформила перевод на крупную сумму. Мы остановили. Потом пришёл её сын и устроил скандал. Требовал отдать ему данные по твоему счёту. Он не представился. Но я запомнила его фамилию — он обронил визитку. Тарас В., юрист. Будь осторожна. Он спрашивал, сколько у тебя на счетах. И говорил, что его мать — законная представительница».
Я перечитала письмо трижды. Внизу стояла подпись: «Алина».
Та самая девушка из банка. Значит, она всё-таки решила предупредить. И это значило, что Тарас не шутил. Он пошёл в тот же банк, как только его мать вернулась ни с чем.
Я написала ответ, поблагодарила и попросила переслать мне записи с камер, если есть возможность. А потом подошла к зеркалу в прихожей.
Из отражения на меня смотрела женщина с кругами под глазами, спутанными волосами и решительным, почти злым лицом.
— Значит, война, — сказала я себе.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула, хотя рука сама потянулась к телефону. Через глазок посмотрела — за дверью стоял Тарас. В руке пакет. Он выглядел помятым, небритым, в мятой рубашке, будто ночевал в машине.
— Катя, открывай, — сказал он громко, — я знаю, что ты дома. Давай по-нормальному.
Я не ответила. Стояла, затаив дыхание, как в детстве, когда пряталась от пьяного отца.
— Кать, я слышу, что ты там! — он ударил ладонью по двери. — Открой, мать твою! Я не собираюсь орать на весь подъезд!
Я всё же подала голос, но негромко, как раз для записи на диктофон, который я уже включила:
— Тарас, уходи. У меня нет ни твоих вещей, ни твоих денег. И ключей больше нет. Если не уйдёшь, звоню в милицию.
— Да звони! — заржал он. — Я тоже позвоню! Скажу, что ты мне доступ к ребёнку не даёшь!
Я сглотнула.
— У тебя нет ребёнка, Тарас. У нас нет детей. Ты забыл?
— Появятся! — не унимался он. — Надо только…
Он осёкся. Я слышала, как он топчется на лестничной клетке, как шуршит пакетом. Видимо, доставал телефон.
— Короче, — сказал он спокойнее, — я принёс твой запасной ключ. Думал, по-хорошему. Но раз так — верну его через юриста. И деньги свои потребую. Ты продала квартиру, будучи в браке. Это совместно нажитое имущество, дорогая. Так что половина — моя.
Я вздохнула и убрала телефон в карман.
— Квартира была завещана мне до брака, Тарас. И продана после. Адвокат тебе это объяснит. Если ты найдёшь адвоката дешевле, чем твоя новая подруга. Говорят, она теперь стрижётся лучше моей свекрови?
Дверь содрогнулась от удара. Удар был сильный, но слабее моей злости.
Я стояла у двери и слышала, как он тяжело дышит. Потом тишина. Потом шаги вниз по лестнице.
Наверное, не стоило его провоцировать. Но я больше не могла прятаться. Мне нужно было, чтобы он сорвался. Громко. Чтобы соседи услышали. Чтобы у меня была запись.
<h2>Галина Петровна наносит удар</h2>
Через два дня мне позвонила мама. Мы нечасто разговариваем, но когда я слышу её голос в трубке с порога, всегда понимаю: что-то случилось.
— Катя, — сказала она, — к нам приходила твоя свекровь.
— Бывшая свекровь.
— Неважно. Приходила, села на кухне, пила чай. Я даже не сразу поняла, что она от тебя.
Я прижала трубку к уху и села на табурет.
— И что говорила?
— Говорила, что ты больна. Что у тебя нервное истощение. Что ты не отдаёшь им документы, кричишь, выгоняешь. Просила меня повлиять. Сказала, что ты можешь навредить себе.
Внутри у меня что-то оборвалось.
— Мама, это ложь. Она украла мой паспорт и пыталась снять деньги. Тарас ходил в банк, требовал мои данные. Они меня уже в могилу загнать готовы, лишь бы добраться до бабушкиных денег.
— Катя, — мамин голос дрогнул, — они принесли бумаги. Какие-то справки, выписки. Тарас всё оформил. Говорят, ты обязана отдать половину, потому что квартира считалась общей.
Я резко встала.
— Какие бумаги? Кто им дал? Стой, не подписывай ничего! Ты же ничего не подписывала?
— Нет. Я сказала, что мне нужно посоветоваться с тобой. Но они сказали, что придут завтра. С нотариусом. Катя, что происходит?
— Я сейчас приеду.
По дороге к маме я думала о том, как быстро эти люди перешли от париков и криков к методичной осаде. Сначала свекровь в банке, потом Тарас у двери, теперь — визит к маме. Они бьют по слабым местам.
Мама встретила меня в дверях, бледная, с тапочками на размер больше. На кухне стояла недомытая чашка, на столе — папка с бумагами.
Я открыла её. Это был проект соглашения о разделе имущества. На семи листах, с какими-то таблицами и сносками. Внизу — уже вписанная моя фамилия.
— Они оставили, чтобы ты подписала? — я посмотрела на маму.
— Сказали, что это мирный вариант. Что если ты не согласишься, будет суд. И тогда тебе придётся отдать не половину, а две трети. Из-за… — она замялась, — из-за морального вреда.
— Какого морального вреда?!
— Тарас сказал, что у него депрессия из-за развода.
Я чуть не рассмеялась. Депрессия у Тараса. У человека, который полгода крутил роман с женщиной из своего офиса, а на выходных пропадал в так называемых командировках.
— Мама, не подписывай ничего. И в дом их не пускай. Я пришлю юриста. Настоящего.
Но, выйдя от мамы, я поняла: тянуть нельзя. Ещё неделя — и они дожмут её, потому что она верит людям. А Тарас и его мать этим умело пользуются.
Я села в машину и набрала номер Леры.
— Нужен адвокат, — сказала я, — недорогой, но злой.
Лера не удивилась.
— Запиши, — она продиктовала номер, — Роман Ильич. Берёт недорого, говорит мало, делает больно. Свекрови боятся его по имени.
Я записала.
<h2>Суд как место встречи</h2>
Роман Ильич оказался сухоньким старичком с голосом, как у диктора из старых фильмов. Он посмотрел бумаги, выпил чашку чая, долго молчал, а потом сказал:
— Они сами себя закопали. Оставили следов больше, чем надо. Попытка снять деньги по чужому паспорту, утаивание документа, давление на вашу мать. И вот это, — он ткнул пальцем в соглашение, — уже шантаж. Я составлю заявление в полицию. Не обещаю, что их посадят, но по судам потаскаются. И половинку от ваших денег им не видать, как своих ушей.
— А если Тарас снова придёт к маме? — спросила я.
— Вызовете участкового. Я напишу заявление о запрете приближаться. Есть уже доказательства агрессии: звонок ночью, записка, визит к вашей матери. Плюс показания сотрудницы банка. Вы вообще в хорошей позиции.
Впервые за последние дни я выдохнула по-настоящему.
Но в покое нас оставили не сразу.
Через две недели состоялся предварительный суд. Не по разделу имущества — по заявлению о мошенничестве. На него явились оба: и Тарас, и Галина Петровна. Свекровь опять надела тот же парик, но теперь он сидел ровнее, будто она тренировалась перед зеркалом. Тарас был в костюме, при галстуке, но галстук висел, как удавка, а под глазами — мешки. Видимо, депрессия давала о себе знать.
Заседание прошло быстро. Роман Ильич уложил все факты в несколько минут, передал записи, показал скриншоты писем от Алины. Судья — женщина с усталыми глазами — слушала, изредка поглядывая на Галину Петровну, которая сидела с непроницаемым лицом, как на похоронах.
Когда судья спросила, признаёт ли она вину, свекровь поднялась и выдала:
— Я просто хотела помочь. Моя невестка сама дала мне паспорт. А то, что парик, — так у меня аллергия на солнце. И вообще, я имела право снять деньги, потому что это семейный бюджет!
Судья поморщилась.
— Ответчица, вы понимаете, что говорите? По паспорту другого человека без доверенности денег снять нельзя. Даже если это свекровь. Тем более, если вы взяли паспорт без согласия.
— Ну я же не украла… я временно позаимствовала, — встряла та.
Зал зашептался. Я видела, как у Тараса на скулах заходили желваки.
Но настоящий удар ждал меня после заседания.
Он догнал меня на крыльце.
— Катя, — сказал он, не глядя в глаза, — ты же понимаешь, что мы не закончили.
— Понимаю, — ответила я, даже не останавливаясь.
— Ты можешь выиграть суд, но не жизнь. Я знаю твой адрес, твою машину, твоих подруг. Я знаю, где работает твоя мать.
Я замерла. Медленно повернулась.
— Ты мне угрожаешь, Тарас? Прямо у здания суда? Там вон камеры, — я указала на мачту освещения с закреплённым обзорником.
Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Я просто напоминаю. Ты меня выгнала. Но я никуда не ушёл. Пока.
Я не ответила. Подошла к машине, открыла дверь, села. Завела мотор. Спина вспотела от напряжения, хотя на улице было прохладно.
Роман Ильич позвонил вечером.
— Проследить за вами — уже состав, — сказал он. — Но я советую поставить камеру на парковке и не ездить домой по одному маршруту. Если он психопат, а он, судя по всему, психопат, просто так не отстанет.
— Я понимаю.
— И вот ещё что. Я навёл справки. Тарас три года назад был судим за подделку доверенности. Тогда дело закрыли по примирению сторон. Но осадочек остался. Так что мы не имеем дела с дилетантом.
Я долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Передо мной стояла холодная чашка чая, в которую я не добавила ни сахара, ни молока.
На телефоне высветилось сообщение от незнакомого номера:
«Не надо было лезть в банк. Теперь всё будет по-другому».
Затем второе:
«Это ещё не конец, Катя. Это только первый тайм».
Я не удалила сообщения. Я их сохранила. Потому что знала: этот первый тайм я уже почти отыграла.
Но второй обещал быть жёстче.
<h2>Вечер, когда стало тихо</h2>
Следующие три дня прошли в звенящей тишине. Тарас не звонил, Галина Пет
