В зале стало душно
Виктор смотрел на синюю папку, как будто она могла его укусить. Его адвокат, мистер Кроуфорд, поднялся и начал что-то про «не имеет отношения к делу». Судья не дала ему договорить. Она сказала:
— Сядьте, мистер Кроуфорд. Я хочу услышать, что в папке.
Грейс открыла первую страницу. Там был счёт из больницы. Дата. Сумма. Подпись Виктора. И внизу приписка: «Пациентка не является сотрудником. Травма бытовая».
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как под ногтями снова начинает зудеть старый ожог. Ну, не зудеть. Просто память. Рука сама дёрнулась к локтю. Я её опустила.
Виктор наклонился к Мелиссе и что-то прошептал. Она пожала плечами. На ней было светлое пальто, которое я видела в его машине месяца три назад. Тогда я ещё делала вид, что не замечаю.
Судья спросила:
— Миссис Хейл, вы утверждаете, что эти травмы получены на работе в ресторане?
— Да, — сказала я. — Первый ожог я получила, когда вытаскивала противень из печи. Виктор в это время был в зале. Он сказал клиентам, что я его жена, поэтому просто помогаю. Потом отвёл меня в подсобку и сказал: «В больницу не поедем. Скажешь, что дома облилась чайником».
— Это ложь, — громко сказал Виктор.
Судья стукнула молотком. Не сильно, но он вздрогнул.
— Мистер Хейл, вы ещё слово скажете не по делу — выйдете из зала.
Он замолчал. Но смотрел на меня так, как смотрел двадцать лет, когда я что-то делала не так. Обычно после этого я шла мыть посуду. Или извиняться. Сейчас я не встала.
Грейс достала вторую бумагу. Это был страховой иск. Виктор писал, что я не работала в ресторане, а была «на подработке» без трудового договора. Он приложил мою подпись. Только подпись была не моя. Я узнала его буквы. Он всегда загибал «Е» с хвостиком влево.
— Это ваша подпись? — спросила Грейс.
— Нет.
— Вы когда-нибудь подписывали документы о том, что не работаете у мужа?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я работала. Каждый день. Двадцать лет.
В зале кто-то кашлянул. Женщина с заднего ряда, кажется, жена владельца пекарни напротив. Она смотрела на Виктора и качала головой.
Виктор вскочил.
— Ваша честь, это цирк! Она просто злая женщина. Я давал ей дом, машину, деньги на маникюр. А она…
— Сядьте, — сказала судья.
Он не сел сразу. Посмотрел на своего адвоката. Тот дёрнул его за рукав. Виктор сел. У него на лбу блестел пот. Кондиционер в зале работал, но ему было жарко.
Свидетель, которого никто не ждал
Грейс сказала:
— Ваша честь, я хочу вызвать свидетеля. Григорий Мельник.
Виктор поднял голову.
— Кто?
Дверь скрипнула. Вошёл старик. Лет шестидесяти пяти, может больше. В коричневой куртке, хоть на улице было тепло. Ботинки тяжёлые, грязные. Он снял кепку, но не знал, куда её деть. Судья кивнула на стул для свидетелей.
Григорий сел. Посмотрел на меня. Я кивнула. Он поправил воротник и сказал:
— Я в судах не мастер. Я лесник. Но раз позвали, скажу как было.
Мистер Кроуфорд сразу встал:
— Ваша честь, какое отношение этот человек имеет к бракоразводному процессу?
Грейс ответила:
— Самое прямое. Мистер Мельник нашёл мою клиентку в лесу двенадцать лет назад. После того как она выполняла поручение мистера Хейла.
Виктор дёрнулся.
— Это бред. Она никогда…
Судья подняла руку.
— Мистер Хейл, ещё раз — и я вас удалю.
Григорий откашлялся.
— Значит, так. Это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Я тогда работал в заповеднике. Осень, дожди, холодно. Я шёл по тропе, проверял кормушки. И слышу — собака лает. Не просто лает, а зовёт. Я туда. А там женщина. Сидит под сосной, куртка мокрая, лицо белое. Рядом собака. Я её не знал. Собаку. Женщину тоже не знал.
Он замолчал. Посмотрел на свои руки.
— Выживание в лесу — это не фильм. Там всё по-настоящему. Если бы я на час позже пришёл, могло плохо кончиться. У неё рёбра сломаны, нога порезана. Она в бреду говорила: «Виктор будет ругаться, я не успела на поставку». Я спрашиваю: «Какая поставка?» Она говорит: «В домик на озере. Вино, сыр, мясо». Я сначала не понял. Потом вижу — сумки с логотипом ресторана. Накладная. Печать.
В зале стало тихо. Я слышала, как у Мелиссы звякнул браслет. Она перестала листать телефон.
— И вот ещё что, — сказал Григорий. — Там была встреча с медведем. Не в зоопарке, конечно. Медведица с медвежонком. Она вышла на тропу. Я не успел ничего. А собака эта — она как рванула. Не на медведя, а в сторону, чтобы отвлечь. Медведица за ней. Женщина мне потом сказала: «Не бросай её». А собака вернулась. Через час. Вся в грязи, но вернулась. И легла ей на ноги. Преданность животных — не выдумка. Я такое видел один раз в жизни.
Виктор фыркнул. Слишком громко.
— Собака? У неё никогда не было собаки.
Григорий посмотрел на него. Спокойно.
— Была. Я её потом забрал. Двенадцать лет она у меня жила. Умерла прошлой зимой. Ветеринар есть, если надо. Он подтвердит. И ошейник. И клеймо. Собака была с фермы, которую вы, мистер Хейл, знаете. Вы её сами привезли. Чтобы жена не одна ездила. А потом сказали всем, что она сбежала.
Виктор открыл рот. Закрыл. Его адвокат начал что-то писать в блокноте. Мелисса смотрела на Виктора, и в её глазах было не восхищение. Там было что-то другое. Не знаю, как это назвать. Но она отодвинулась от него на пару сантиметров.
Грейс спросила:
— Мистер Мельник, вы обратились в больницу?
— Да. Я вызвал спасателей, потом врача. Её увезли. Я поехал следом. В больнице приехал мистер Хейл. Он сказал врачам, что она не работник. Что она просто его жена и каталась по лесу сама. Он заплатил наличными. Просил не оформлять бумаги. Я тогда не понял, зачем. Думал, может, страховка. А теперь вижу.
Судья смотрела на Виктора.
— Мистер Хейл, вы хотите что-то сказать?
Виктор встал. Уже не так уверенно. Пиджак у него смялся. Он поправил галстук.
— Ваша честь, этот человек — никто. Он живёт в лесу. Он мог всё выдумать. Она его попросила. Они сговорились.
Григорий покачал головой.
— Я никого не просил. Я вообще не хотел ехать. Ваша жена… бывшая жена… она не звонила. Адвокат нашла. Я приехал, потому что неправда — это неправда. Я в лесу живу, но не зверь.
Он положил на стол старый конверт.
— Здесь накладная. Копия. Я тогда снял. И фото собаки. И её записка. Она писала мне, когда вышла из больницы. Просила не рассказывать. Боялась.
Грейс взяла конверт и передала судье.
Виктор смотрел на этот конверт, и я впервые увидела, как он моргает. Часто-часто. Как будто ему в глаза попал песок. Хотя никакого песка не было.
Судья открыла конверт. Достала листок. Прочитала. Потом посмотрела на Виктора.
— Мистер Хейл, у вас есть объяснение, почему ваша подпись стоит на страховом отказе, а накладная с вашей печатью говорит обратное?
Он не ответил.
Мистер Кроуфорд встал:
— Ваша честь, я прошу перерыв. Мне нужно обсудить с клиентом…
— Отклонено, — сказала судья. — Мы только начали.
Грейс улыбнулась. Едва заметно. Она достала ещё одну папку. Тонкую. И сказала:
— Ваша честь, у меня остался один свидетель. Страховой агент, который вёл дело миссис Хейл. Он ждёт в коридоре.
Виктор сел. Медленно. Как старик. Мелисса встала и пошла к выходу. Он схватил её за руку. Она выдернула. Дверь хлопнула.
Я смотрела на Григория. Он подмигнул мне. Один раз. И снова стал крутить кепку в руках.
А судья сказала:
— Пригласите следующего свидетеля.
Следующий свидетель
Следующий свидетель вошёл не сразу.
Сначала в коридоре что-то упало. Потом женский голос сказал: «Да не толкайтесь вы». Потом дверь скрипнула, и в зал заглянул мужчина лет пятидесяти. В очках, с папкой под мышкой. Он посмотрел на судью, потом на Виктора, потом на меня. И как-то сразу сник.
— Проходите, — сказала судья.
Он прошёл. Сел. Положил папку на колени. Папка была старая, уголки обтрёпаны. Он открыл её, но ничего не достал. Просто держал руки сверху.
— Ваше имя? — спросила Грейс.
— Верещагин Семён Ильич. Страховой агент. Тридцать лет в профессии.
— Вы знали мистера Хейла?
— Знал. По работе. Он приходил ко мне несколько раз. По ресторану. По машинам. По дому.
Виктор сидел прямо. Смотрел в стену. Как будто ему было неинтересно. Но уши у него порозовели. Я это заметила. Раньше, когда он врал, у него всегда краснели уши. Я ему говорила: «Виктор, у тебя уши горят». Он злился.
— Расскажите, что произошло после несчастного случая в лесу, — сказала Грейс.
Семён Ильич посмотрел на неё. Потом на меня. Вздохнул.
— Ну, значит. Мне позвонил Виктор. Вечером. Я уже дома был, чай пил. Он говорит: «Сём, надо решить вопрос. Жена в больнице. Но это не страховой случай. Она просто дома упала». Я спрашиваю: «А что случилось?» Он говорит: «Да ничего. Облилась кипятком. Порезалась. Ерунда». Я говорю: «Если ерунда, зачем звонишь?» Он помолчал. Потом говорит: «Надо, чтобы ты оформил как бытовую травму. Без работы. Она не работник. Просто жена».
В зале кто-то скрипнул стулом.
— Вы оформили? — спросила Грейс.
— Нет. Я сказал, что так нельзя. Если она работала в ресторане, это производственная травма. Тогда другая статья. Другие выплаты. Он начал кричать. Говорит: «Ты не понимаешь. У меня лицензия. У меня проверки. Мне не нужны вопросы». Я сказал: «Тогда иди к другому». Он бросил трубку.
Виктор дёрнул плечом. Его адвокат, мистер Кроуфорд, встал.
— Ваша честь, это всё слова. Где доказательства?
Грейс спокойно открыла свою папку.
— У мистера Верещагина есть копии документов. Он сохранил их, потому что мистер Хейл позже пытался оформить налоговый вычет по этому же случаю.
Семён Ильич кивнул.
— Да. Через год он принёс другие бумаги. Там было написано, что жена работает в ресторане двадцать лет. Без официального оформления. Он хотел списать расходы на её лечение как бизнес-расходы. Я сказал: «Виктор, ты определись. Или она работник, или нет». Он сказал: «Ты ничего не видел».
— И вы ничего не сказали? — спросила судья.
— Я сказал. Начальству. Но начальство сказало: «Хейл — уважаемый человек. Не лезь». Я и не лез. А потом уволился. Но копии оставил. Вот.
Он положил на стол несколько листов. Судья взяла их. Долго читала. Потом посмотрела на Виктора.
— Мистер Хейл, вы хотите что-то добавить?
Виктор встал. Медленно. Он поправил пиджак. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то тяжёлое. Не злость. Не страх. Что-то среднее. Как будто он не мог решить, кого ненавидеть — меня или себя.
— Ваша честь, — сказал он. — Это всё она. Она меня довела. Двадцать лет пилила. То не так, это не так. Я работал. Я строил. А она…
— Что она? — спросила судья.
— Она никто. Без меня она никто.
Судья отложила бумаги.
— Мистер Хейл, вы свободны. Но я настоятельно рекомендую вам нанять адвоката по уголовным делам.
Мистер Кроуфорд побледнел. Виктор открыл рот. Закрыл. Сел. Уши у него стали пунцовыми.
В коридоре
Когда объявили перерыв, я вышла в коридор. Там пахло кофе из автомата и мокрыми куртками. Народу было мало. Григорий стоял у окна. Кепку он всё ещё крутил в руках.
— Ну, — сказал он. — Ты как?
— Не знаю, — сказала я. — Нормально.
— Нормально — это когда ничего не болит. А у тебя руки трясутся.
Я посмотрела на свои руки. И правда тряслись. Я сунула их в карманы.
Дверь зала открылась. Вышел Виктор. Увидел меня. Пошёл прямо. Григорий сделал шаг вперёд, но я его остановила.
Виктор подошёл близко. Так близко, что я почувствовала его одеколон. Раньше он мне нравился. Теперь нет.
— Ты довольна? — спросил он тихо.
— Нет.
— Ты думаешь, ты выиграла? Ты ничего не выиграла. Ты просто всё разрушила.
— Я ничего не разрушала, Виктор. Я просто перестала молчать.
Он усмехнулся. Но как-то криво. Не так, как в зале. Тогда он смеялся громко. Сейчас — тихо, себе под нос.
— Собака сдохла? — спросил он вдруг.
Я не ответила.
— Эта твоя шавка. Которая тебя в лесу нашла. Сдохла?
— Она не шавка.
— Да какая разница.
Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к выходу. Дверь хлопнула. Стекло задрожало.
Григорий подошёл.
— Пойдём. Тут за углом кафешка есть. Чай нормальный. Не то что в автомате.
Буся
В кафе было тепло. Играло радио. Какая-то песня, которую я не знала. Мы сели у окна. Григорий заказал два чая и пирожки с картошкой. Я не хотела есть. Но он сказал: «Ешь. Ты с утра ничего не ела».
Чай остыл. Я держала чашку двумя руками. Григорий достал из внутреннего кармана конверт. Старый, потрёпанный. Открыл. Вынул фотографию. На ней была собака. Овчарка. Лежит на крыльце. Язык высунут. Глаза хитрые.
Я смотрела на фото. Долго. Потом сказала:
— Я даже имени её не помню.
— Буся, — сказал Григорий. — Ты её Буся звала.
— Точно. Буся.
Внутри что-то кольнуло. Не в груди. Где-то глубже. Я сжала чашку сильнее. Чай пролился на стол. Григорий вытер салфеткой.
— Она хорошая была. Умная. Я её потом к себе забрал. Она сначала тосковала. Всё к калитке бегала. Ждала тебя. Потом привыкла. Прожила двенадцать лет. Умерла во сне. Нормально.
Я кивнула. В горле было сухо.
Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран. Незнакомый номер. Сбросила. Через минуту снова. Я снова сбросила. Григорий сказал:
— Ответь. Может, по делу.
Я вздохнула. Нажала.
— Алло?
В трубке помолчали. Потом женский голос. Молодой. Немного дрожит.
— Эвелин? Это Мелисса.
Я замерла.
— Что тебе нужно?
— Я не с Виктором. Я ушла. Я… — Она запнулась. — Я не знала. Про лес. Про собаку. Про всё. Он говорил, что ты сама ушла. Что ты больная. Что ты всё придумала.
— И ты верила?
— Не знаю. Наверное. А теперь…
Она замолчала. Я слышала, как она дышит. Где-то на фоне играла музыка. Кажется, в машине.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь он мне угрожает. Говорит, что если я не вернусь, он всё расскажет моей маме. Про нас. Про то, что я… Ну, в общем.
— Что ты хочешь от меня?
— Не знаю. Предупредить. Он что-то задумал. Он звонил какому-то человеку. Я слышала краем уха. Он сказал: «Она пожалеет. Я её в порошок сотру».
Я посмотрела на Григория. Он смотрел в окно. Делал вид, что не слушает.
— Мелисса, — сказала я. — Ты где сейчас?
— В машине. У торгового центра. Я не знаю, куда ехать.
— Приезжай сюда. Кафе «У моста». Знаешь?
— Найду.
Я сбросила. Положила телефон на стол. Чай совсем остыл. За окном начал дождь. Капли стучали по стеклу. Григорий посмотрел на меня.
— Кто это?
— Никто, — сказала я. — Пока никто.
