После нотариуса
Я вышла из кабинета с лёгким сердцем. Нет, неправда. С пустым. Но легче, чем за последний месяц.
На лестнице у нотариуса меня догнал Никита.
— Стоишь, — он схватил меня за локоть. — Что за цирк? Ты же хотела долю. Чего вдруг отказалась?
— Ты же хотел, чтобы я ушла. Я ушла. Всё твоё. Радуйся.
— Чего-то ты больно легко сдалась, — он прищурился, разглядывая меня, как следователь на допросе. — Ты что-то знаешь.
— Никита, отцепись от меня. У тебя всё. Иди празднуй.
Он отпустил мой локоть. Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. Был тёплый сентябрь, листья ещё не пожелтели, но в воздухе уже пахло осенью — той особенной прохладой, когда лето устало и сдаётся без боя.
Дома в студии я достала красную пластиковую папку. Кредитный договор, графики платежей, квитанции за два года. Всё аккуратно подшито, всё по месяцам. Я платила без единой просрочки. Семьдесят восемь тысяч. Каждый месяц. Из своей учительской зарплаты и репетиторства по вечерам.
Остаток долга на момент смерти Вити — два миллиона сто тысяч. Об этом Никита не знал. И не узнает, пока банк не пришлёт первое письмо. А письмо придёт. Потому что платил-то я, а заёмщик — покойный муж. И залог — та самая квартира.
Я знала, что делаю. Я отдавала ему квартиру вместе с долгом. По закону, принимая наследство, он принимает и обязательства. Он получит трёшку в хорошем районе — и двухмиллионный кредит под залог этой трёшки.
Нет, я не мстила. Я просто перестала его спасать.
Два месяца тишины
Осень прошла спокойно. Я работала, ходила в школу, проверяла тетради, пила растворимый кофе в учительской и старалась не думать о том, что у меня было. Студия потихоньку обживалась. Я купила на Авито недорогой ноутбук — не новый, но рабочий. Клеила обои вечером после работы. Купила тюль. Повесила полку в ванной.
Коллеги знали мою ситуацию в общих чертах. Кто-то сочувствовал, кто-то считал, что я сама виновата — «зачем отказалась, можно было через суд». Я не объясняла. Суд — это ещё год нервов, а у меня их и так не осталось.
С Никитой мы не общались. Он мне не звонил. Я ему — тоже. Тётя Лена прислала одно сообщение в октябре: «Никита с Дашей делают ремонт в квартире. Счастливы. Можешь спать спокойно.» Я прочитала и закрыла чат.
А в ноябре пришло.
Звонок в ноябре
Телефон зазвонил в шесть утра. Я ещё не вставала, лежала под двумя одеялами и слушала, как ветер гудит в окне — на окраине продуло все щели, я обещала себе заделать на выходных.
Незнакомый номер. Я подумала, что это школа — иногда завуч звонила рано по утрам, если кто-то из учителей заболел.
— Ольга Николаевна?
— Да.
— Меня зовут Игорь Андреевич, я представляю коллекторское агентство. Вы указаны как контактное лицо по кредитному договору Виктора Сергеевича Кравцова.
Я села на кровати. Ноги не доставали до холодного пола, и я подтянула их к себе.
— Слушаю.
— Задолженность по договору составляет два миллиона сто сорок семь тысяч рублей. Срок просрочки — сорок семь дней. Нам необходимо уточнить информацию о наследниках…
— Наследник один. Сын. Никита Викторович Кравцов. Он принял наследство полтора месяца назад. Позвоните ему.
— Мы пытались связаться с наследником. Номер недоступен. По адресу регистрации — квартира, являющаяся залоговым имуществом — дверь не открывают. Вы как контактное лицо…
— Я не контактное лицо. Я написал отказ от наследства у нотариуса. Звоните наследнику.
Я сбросила вызов. Пальцы тряслись. Не от страха — от чего-то другого, чему я не могла подобрать название.
Через час позвонила тётя Лена. Голос визгливый, с придыханием.
— Оля! Никита звонил, ревёт! Банк прислёл письмо! Там какой-то долг! Три миллиона! Это что?! Откуда?! Витя ничего не брал!
— Брал, — сказала я. — Два года назад. Под залог квартиры. Бизнес по запчастям.
— Это неправда!
— Елена, у меня есть все документы. Кредитный договор, график платежей, квитанции. Я платила два года из своей зарплаты. Каждый месяц по семьдесят восемь тысяч. Спросите у своего племянника, знает ли он, на какие деньги его папа жил последний год.
Пауза. Потом:
— Ты специально это подстроила?! Ты знала?!
— Я ничего не подстраивала. Виктор взял кредит, когда был жив. Я платила, пока могла. Я отказалась от наследства — значит, мне ничего не должно, и я ничего не должна. Это закон, Елена. Тот самый закон, за который вы с Никитой так ратовали, когда выкидывали меня на лестницу.
— Ничего себе стерва…
— Спокойной ночи, Лена.
Первая встреча
Никита появился у моей студии через три дня. Я услышала стук в дверь, когда чистила картошку. Открыла.
Он стоял в коридоре. Без Даши. Лицо серое, под глазами тёмные круги. Кроссовки те самые, за двадцать тысяч. Только теперь они были грязные — видно, шёл пешком, или просто перестал следить.
— Можно войти?
— Зачем?
— Поговорить.
Я посторонилась. Не потому что хотела. Потому что стоять в дверях и орать на лестничной клетке — это позор перед соседями, а я и так тут недавно.
Он сел на табуретку у стены. Оглядел студию — обои, которые я клеила сама, тюль, которую я купила в «Фикс Прайсе», раскладной столик с одной картофелинной кожурой.
— Два миллиона, — сказал он тихо. — Я думал, ты врёшь.
— Не вру.
— Почему ты не сказала?
— А когда? Когда ты швырнул мне мусорные пакеты и дал два часа на сборы? Или когда забрал ноутбук?
Он молчал. Смотрел в пол. Я продолжила чистить картошку. Нож скрипел по кожуре — этот звук заполнял тишину, и это было к лучшему.
— Даша ушла, — вдруг сказал он.
— Почему?
— Сказала, что не подписывается на чужие долги. Собрала вещи и съехала к маме в Брянск.
Я ничего не ответила. Поставила кастрюлю на плиту, зажгла конфорку. Села напротив.
— Никита, я тебе ничего не должна. Ни объяснений, ни помощи, ни сочувствия. Ты сам выбрал.
— Я не знал про кредит.
— Ты не знал многого. Ты не знал, что я сидела с отцом в больнице, когда ему делали химию. Ты не знал, что я продала свою мамину золотую цепочку, чтобы закрыть просрочку по его кредиту в марте. Ты не знал, что последние полгода перед его смертью я спала по четыре часа, потому что ночью работала переводчиком, а днём учила чужих детей. Ты ничего этого не знал, потому что тебе было на это плевать.
Он сглотнул. В горле у него что-то щёлкнуло.
— Что теперь делать?
— Это ты у меня спрашиваешь? Тебе восемнадцать. Ты наследник. Квартира в залоге у банка. Если не платишь — банк забирает. Можно попробовать рефинансировать, но нужен доход. У тебя есть доход?
— Я работаю в «Пятёрочке», тридцать две тысячи.
— Этого не хватит даже на проценты.
Он сидел, обхватив голову руками. Точно так же, как Виктор, когда понял, что бизнес прогорел. Те же жесты, та же поза. Я подумала — вот она, генетика. Не в форме носа и не в цвете глаз, а вот в этом — в том, как человек складывается, когда всё рушится.
— Иди домой, Никита. И заварить чай попей. Завтра — в банк, разговаривать. И не откладывай.
Он встал. У двери обернулся.
— Оля… а если бы ты мне сказала про кредит тогда… я бы, может…
— Что? Не выгонял бы меня?
— Я не знаю.
— Вот и я не знаю. Иди.
Дверь закрылась тихо — без хлопка. В тот вечер я впервые за два месяца спала без снотворного.
Собака
Через неделю после визита Никиты мне позвонила соседка с третьего этажа. Нина Павловна, бабушка из квартиры напротив, та самая, что всегда выгуливала своего мопса в шесть утра и косилась на меня, когда я возвращалась с ночных репетиторств.
— Оля, — голос у неё был виноватый, — тут такое дело. У Никиты в квартире собака воет. Третий день. Мы с Людмилой из сорок второй звонили ему — не берёт. А пёс голодный, мы через дверь слышим. Я ему еду совала в щель, он не берёт. Боится, наверное.
У меня упало сердце. Лада. Восточно-европейская овчарка. Витя взял её щенком, когда Никите было десять. Я её выгуливала, кормила, водила к ветеринару. Лада знала меня лучше, чем Витю — он любил её, конечно, но именно я была рядом каждый день.
— Нина Павловна, я приеду. Через час.
— Ой, Олечка, приезжай. Жалко пса. Худая стала, по голосу слышно.
Я отпросилась с работы — вторая смена, последняя на сегодня, — поехала на автобусе через весь город. В студию к Нине Павловне добралась за сорок минут. Она ждала у подъезда с мопсом на руках.
— Он замки сменил, — сказала Нина Павловна. — Но у меня есть запасной ключ. Старый. Витя мне давал, когда мы за Ладой присматривали, пока они в отпуск ездили.
Я поднялась на этаж. Позвонила — тишина. Постучала — из-за двери глухой, протяжный вой, от которого у меня сжалось в горле.
Нина Павловна протянула ключ. Руки у неё дрожали.
— Открой ты, Олечка. А то я не могу, сердце не вынесу.
Замок не подошёл. Никита действительно сменил личинку. Я прислонилась к двери, и Лада на той стороне заскулила — тихо, тонко, по-щенячьи, хотя ей было уже семь лет.
— Ладочка, — я прижалась лбом к холодной двери. — Потерпи. Я тебя заберу.
Соседка с верхнего этажа — Ира, молодая женщина с двумя детьми — спускалась по лестнице с пакетами.
— Ольга? Это вы? Я слышу, собака воет уже который день. Никита там не живёт, я видела, как он вещи выносил. Квартира пустая. Он что, собаку бросил?
— Бросил, — сказала я.
— Вот скотина, — Ира поставила пакеты на ступеньки. — У меня муж — слесарь, он может дверь вскрыть. Это же животное, оно помрёт там.
Через сорок минут Ирин муж Андрей приехал с инструментом. За двадцать минут вскрыл замок. Дверь открылась, и из квартиры пахнуло затхлостью, мочой и чем-то кислым.
Лада лежала в коридоре. Огромная, чёрная с подпалинами, она попыталась встать — и не смогла. Сукинулись, перебирая передними лапами по кафельному полу. Рёбра выпирали сквозь шерсть, как пальцы сквозь рваную перчатку. Миска пустая, перевернутая. Рядом — лужа, уже подсохшая по краям.
Я опустилась на колени. Лада уткнулась мне в ладонь мокрым носом и закрыла глаза. Хвост дёрнулся — один раз, еле заметно. Вот и всё, что она смогла.
— Какая же ты, — я не смогла договорить, горло перехватило. — Какая же ты худая. Потерпи, девочка. Потерпи.
Ира принесла воды и остатки курицы из своих пакетов. Лада пила жадно, захлёбываясь, а есть не могла — давилась, отворачивалась. Андрей молча стоял в дверях, потом сказал:
— Я вызову участкового. Это надо зафиксировать. Брошенное животное в запертой квартире — это статья.
— Не надо, — я покачала головой. — Я заберу её.
— Куда? У тебя студия двадцать метров.
— Куда-нибудь. Не здесь же.
Дорога
Я вызвала такси. Водитель — пожилой мужчина, татарин, с усами и усталыми глазами — увидел собаку на руках и сначала отказался.
— Не положено, — сказал он. — Без клетки не могу.
— Послушайте, — я стояла на крыльце, Лада висела на мне, как мешок, тяжёлая, тёплая, с трудом дышала. — Эта собака неделю не ела. Ей нужно к ветеринару. Если вы откажете, я сяду на троллейбус и довезу как-нибудь.
— Садись, — он вздохнул и открыл заднюю дверь. — Бабу несу свою, кобеля своего, теперь ещё и эту. Садись, говорю.
В ветклинике Ладе поставили капельницу. Ветеринар — молодой парень в очках с толстой оправой — долго молчал, глядя на анализы.
— Обезвоживание. Истощение второй степени. Подозрение на почечную недостаточность — нужно дообследовать. Кто это с ней сделал?
— Мой пасынок, — сказала я.
— Понятно, — он снял перчатки. — Оставьте её на сутки. Капельницы, питание. Завтра посмотрим.
Я оставила Ладу и поехала домой. В автобусе написала Андрею — спасибо. Он ответил: «Не за что. Собаке к ветеринару надо, мы оплатим, не переживайте». И прислал пять тысяч на карту. Я не взяла. Вернула.
Дача
Через два дня Ладу выписали. Почки были в порядке — обошлось. Но есть она ещё не могла нормально, только жидкое, маленькими порциями. И оставлять её в студии я не могла — двадцать метров, работа, соседи за стеной стучат от каждого звука.
Мама. Я не вспоминала о ней с самого начала этой истории — мы не общались три года, после того как я вышла за Витю, а мама была против. Она считала, что у него «шаромыжник son, непутёвая жена, и ты лезешь в чужую семью». Мама жила одна в старом частном доме на окраине. Баня, огород, пять соток, лес начинался прямо за забором.
Я набрала номер. Гудки. Долгие. Один, два, три…
— Алло? — голос у неё был старше, чем я помнила.
— Мам, это Оля.
Тишина. Потом:
— Ну здравствуй.
— Мне нужно помочь. Не мне — собаке. Можно я привезу её к тебе на время?
— Какую ещё собаку?
— Овчарку. Семь лет. Худая, больная. Мне некуда её деть.
Мама молчала. Я слышала, как на том конце тикали настенные часы — те самые, с кукушкой, которые отец повесил в коридоре, когда я была в третьем классе.
— Привози, — сказала она наконец. — Только сама приедешь, а не просто собаку привезёшь.
— Приеду.
Лес
Я приехала к маме в субботу утром. Автобус шёл два часа, Лада лежала у моих ног, тихая, не шевелилась, только иногда поднимала голову и смотрела на меня, проверяла — здесь ли я.
Мамин дом встретил меня запахом печки и сухих яблок. Мама постарела — волосы совсем белые, руки в тёмных пятнах. Она посмотрела на меня, на собаку, потом сказала:
— Ну заходи, раз приехала. Чайник поставить?
Лада вошла во двор и легла под навесом, на старый половичок. Мама вынесла ей миску с бульоном. Лада понюхала, лизнула раз, два — и стала пить, медленно, осторожно.
— Похоже на правду, — сказала мама, глядя на собаку. — Это была реальная история из жизни, а не выдумки какие. Животные так не играют. Она тебя ждала.
Я не ответила. Сидела на крыльце, пила горячий чай, и руки у меня наконец перестали трястись. Впервые за три месяца.
Вечером мама сказала:
— Сходи в лес. Грибы пошли. Опята. Тебе надо голову проветрить. Я за собакой присмотрю.
Лес начинался за забором. Дорога — узкая, заросшая, по обе стороны берёзы и осины, листва уже опала, под ногами шуршало. Я шла, смотрела под ноги, собирала опята в пакет. Грибов было много — влажная осень, тёплая, благодатная.
Заметила его, когда уже отходила от тропы метров на двести. Медведь. Не большой — молодый, рыжий, тощий, осенний. Стоял между деревьев, голова опущена, смотрел в мою сторону.
Встреча с медведем — это вам не кино. В кино ты бежишь или стреляешь. В жизни ты стоишь и не дышишь. Ноги ватные, пакет с грибами в руке, и единственная мысль — не двигаться. Просто не двигаться.
Он постоял, фыркнул. Повернул голову, понюхал воздух. Я стояла, не моргая. Он развернулся и ушёл — тяжело, вразвалку, ломая сухие ветки. Шумел в кустах ещё минуты две, потом затих.
Я попятилась назад. Руки тряслись. Опята рассыпались по траве, я их не стала собирать. Вышла на тропу, дошла до дома. Мама сидела на крыльце с Ладой на коленях — собака положила морду ей на колени, и мама гладила её, и обе молчали.
— Ты бледная, — сказала мама. — Что?
— Медведя видела. Молодого.
Мама перекрестилась.
— Господи. А я тебя одну отпустила. Дура старая.
— Я в порядке. Он ушёл.
Лада подняла голову, посмотрела на меня, и я села рядом с ней на ступеньки. Мама гладила собаку. Я гладила маму по руке. Никто ничего не говорил.
Продолжение следует…
