Лес
Лес стоял стеной. Не парк, не посадка у трассы. Настоящий, глухой. Ёлки, бурелом, туман между стволами. Алина встала, отряхнула штаны. Бесполезно. Мокрые.
Она проверила карманы. Ключи от квартиры. Чек из «Пятёрочки». Гигиеническая помада. Телефон — экран чёрный, хоть ты тресни. Она потыкала в кнопку. Ничего.
— Отлично, — буркнула она. — Просто отлично.
Пошла куда глаза глядят. Через десять минут вышла на тропу. Тропа как тропа, протоптанная. Кто-то же здесь ходит. Или ходил. Алина пошла по ней. Ноги в кроссовках быстро промокли насквозь, носки противно чавкали.
Пару раз она оглянулась. Позади был тот же лес. Ни окон, ни балконов, ни девятиэтажки. Только стволы.
Потом услышала дыхание. Не своё.
Из-за кустов вышла собака. Большая, серая, морда в седине. Овчарка или что-то похожее. Стоит, смотрит. Не лает. Алина замерла.
— Ты чья? — спросила она.
Собака подошла, обнюхала её штанину, руку. Потом развернулась и пошла вперёд. Отошла на пару метров, остановилась, оглянулась.
— Ну да, — сказала Алина. — Куда ж без тебя.
Она пошла за собакой.
Григорий
Так они дошли до костра. Небольшая поляна, бревно вместо лавки, котелок на рогатке. На бревне сидел мужик. Лет шестидесяти, может, больше. Борода с проседью, куртка брезентовая, руки большие. Он строгал палку ножом. Рядом лежал рюкзак, старый, весь в заплатках.
Мужик поднял голову. Не удивился. Вот вообще.
— О, ещё одна, — сказал он. — Ну давай, садись. Чай будешь? Правда, чай не чай, а трава. Но горячий.
Алина стояла.
— Где я?
— В лесу, — сказал он.
— Я это вижу. А конкретнее?
Он пожал плечами.
— Конкретнее не получится. Я сам не знаю. Меня Григорий зовут. А тебя?
— Алина.
— Ну вот и познакомились. Садись, Алина. Не стой столбом.
Она села на бревно. Собака улеглась у ног Григория. Он налил в кружку что-то тёмное, пахнущее мятой и ещё чем-то аптечным. Кружка была щербатая. Алина взяла. Тепло пошло по пальцам.
— Я умерла? — спросила она.
Григорий посмотрел на неё. Потом на костёр. Потом опять на неё.
— А ты как думаешь?
— Я упала с девятого этажа.
— Бывает.
— И всё? «Бывает»?
— А что ты хочешь? — Он подкинул ветку в огонь. — Я тоже не своей смертью. Хотя кто своей. Тут все такие. Кто-то раньше, кто-то позже. Ты вот в окно вылетела, а я в тайге остался.
Алина отпила. Вкуса не было. Только тепло.
— И что теперь?
— Теперь? — Григорий почесал бороду. — Теперь сидим. Потом пойдём. Тут недалеко избушка. Там ещё люди. Ну, как люди.
— Много?
— Да не то чтобы. Кто-то приходит, кто-то уходит. Я вот задержался. Дружка жду.
Он кивнул на собаку. Собака подняла ухо, но не встала.
История про медведя
Алина смотрела на огонь. Дрова трещали. Где-то далеко стукнул дятел. Или это не дятел.
— Дружок — это пёс? — спросила она.
— Пёс, — сказал Григорий. — Овчарка. Мы с ним в девяносто восьмом в тайге были. Я тогда лесником работал. Ну, не то чтобы прямо лесником, так, участок объезжал. Зимовье у нас было. Печка, нары, соль, крупа. И Дружок.
Он замолчал. Посмотрел на собаку у ног. Та вздохнула.
— Это реальная история из жизни, — сказал он тихо. — Я её не каждому рассказываю. Потому что если рассказать, так или не поверят, или вопросы начнут задавать. А вопросов там нет. Там всё просто было.
Алина не перебивала.
— У меня встреча с медведем случилась. Не в зоопарке, не по телевизору. Я на тропе, он на тропе. Большой, зараза. Я даже ружьё вскинуть не успел. Он меня лапой — и я в овраг. Рёбра сломал, плечо вывернул. Лежу, дышать больно. Кровь на снегу. Думал, всё. А Дружок не убежал. Он вокруг бегал, лаял, медведя отгонял. Тот потоптался, потоптался да ушёл. А Дружок ко мне. Морду мне в лицо суёт, скулит. Я говорю: «Всё, Дружок, всё». А сам понимаю, что никуда я не дойду.
Он взял палку, поворошил угли.
— Выживание в лесу — штука простая. Либо ты, либо тебя. Но не в том дело. Дружок три дня со мной в овраге просидел. Спал рядом, грел. Я без сознания лежал, а он не ушёл. Потом побежал. Я уже думал, всё, бросил. А он до дороги добрался. Люди потом рассказывали, собака на трактор кидалась. Прямо на гусеницы. Их остановила. Вот и всё.
Григорий посмотрел на Алину.
— Вот что такое преданность животных. Не про косточку. Не про будку. Про то, что он мог уйти. А не ушёл.
Собака у ног подняла голову, лизнула его руку. Григорий усмехнулся.
— Это не Дружок. Этот тоже хороший. Все они хорошие. Только имена у них тут другие.
Тропа
Алина допила чай. Стало чуть теплее. Или это просто руки согрелись.
— Слушай, Григорий. Мне надо домой.
— Куда?
— В квартиру. У меня там окно разбито. И чашка в раковине.
Он посмотрел на неё как на дуру. Без злобы.
— Домой, — повторил он. — Ну сходи. Вон тропа. Иди прямо, никуда не сворачивай. Через час вернёшься.
— В смысле?
— В прямом. Тут так. Пойдёшь прямо — придёшь сюда. Пойдёшь налево — придёшь сюда. Направо — тоже сюда. Только если с собакой идти, тогда по-другому.
Алина встала. Пошла по тропе. Она шла быстро. Потом бегом. Ветки хлестали по лицу. Она спотыкалась, падала, вставала. Через час вышла на поляну. Григорий сидел у костра. Собака спала.
— Ну как? — спросил он.
Алина села на бревно. Отдышалась.
— Понятно.
— Вот и хорошо.
Он протянул ей кружку. Она взяла. В этот раз чай был чуть сладкий. Может, показалось.
Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Потом ещё раз. Собака вскочила, шерсть дыбом. Григорий медленно встал. Нож он не достал. Просто стоял.
— Так, — сказал он. — Сиди тихо. Не дёргайся.
Алина посмотрела между деревьями. Там, в тумане, что-то большое шевельнулось. Тёмное. Медленное. Оно не рычало. Оно просто дышало.
Собака стояла перед Алиной. Не перед Григорием. Перед ней.
— Это ещё что? — прошептала она.
— Проверяет, — сказал Григорий. — Он не жрёт мёртвых. Он просто смотрит, кто пришёл.
Тёмная фигура сделала шаг. Алина увидела бурую шерсть, маленькие глаза, огромную голову. Медведь. Настоящий. Или не настоящий. Она не знала.
Он посмотрел на неё. Долго. Собака зарычала. Григорий положил руку ей на холку.
— Тихо, — сказал он. — Тихо, девочка.
Медведь фыркнул. Повернулся. Ушёл в туман. Ветки даже не хрустнули.
Алина выдохнула. Только сейчас поняла, что не дышала.
— Это каждый день так? — спросила она.
— Нет, — сказал Григорий. — Это он тебя заметил. Значит, ты ещё не совсем тут.
— А где я?
Он пожал плечами. Сел обратно. Налил ещё чая.
— Завтра пойдём к избушке. Там разберёмся. Может, тебя назад отпустят. Может, нет. Тут не угадаешь.
Алина обхватила кружку двумя руками. Собака снова улеглась у её ног. Голова на лапах, глаза закрыты. Как будто ничего и не было.
— Григорий.
— Чего?
— А если меня отпустят? Я смогу окно вымыть?
Он хмыкнул.
— Ну ты даёшь. Ладно. Спи давай. Завтра длинный день.
Алина легла на бревно, подстелив куртку. Холод никуда не ушёл. Но собака придвинулась ближе, и от неё шло тепло. Григорий сидел у костра и смотрел в огонь. Где-то в темноте опять хрустнуло. Но никто не обернулся.
Утро началось с холода. Не того, что в квартире, когда батарею ещё не дали. Другого. Кости ноют, пальцы не гнутся, а под ногтями земля.
Алина села. Куртка, которую она подстилала, отсырела насквозь. Собака уже не спала. Сидела рядом, смотрела на неё. Григорий возился у костра. Котелок висел, из него шёл пар.
— Проснулась? — сказал он, не оборачиваясь. — Умывайся вон там. Ручей за кустами. Только долго не сиди, вода ледяная.
Алина пошла. Ручей нашла быстро — он журчал тихо, будто под землёй. Вода обожгла руки. Она плеснула в лицо. Зубы застучали. Зато голова стала ясная, хоть гвозди забивай.
Вернулась к костру. Григорий протянул ей кружку. В этот раз там был не чай, а что-то вроде каши. Серое, густое.
— Что это?
— Пшено. С тушёнкой. Ешь.
— Ты тут с собой банки притащил?
— Ага, — сказал он спокойно. — Рюкзак. Там ещё соль, спички, леска. Всё, что надо.
— Ты сколько тут?
Он задумался. Поскрёб бороду.
— Не считаю. Смысла нет.
Алина поела. Каша была безвкусная, но горячая. Внутри разлилось тепло. Собака сидела рядом и смотрела на ложку. Алина отдала ей остатки. Та слизнула в одну секунду.
— Не балуй, — сказал Григорий. Но без злости.
Сборы
Собрались быстро. Григорий затушил костёр, залил водой. Угли зашипели. Рюкзак он закинул на плечо. Собака встала сама, без команды. Пошла вперёд.
— Идём, — сказал он. — Держись рядом. Не отставай. Если что — свистну.
— А если я не услышу?
— Услышишь.
Пошли. Лес был тот же, но теперь Алина смотрела внимательнее. Мох на камнях, следы на земле. Не человеческие. Она решила не спрашивать.
Шли долго. Молча. Григорий не оборачивался, но и не спешил. Собака то убегала вперёд, то возвращалась. Проверяла.
Алина споткнулась о корягу. Упала на колено. Штаны порвала.
— Твою мать, — сказала она.
Григорий остановился. Посмотрел.
— Встать сможешь?
— Смогу.
Встала. Колено саднило. Крови не было. Она посмотрела на ладонь. Ни царапины. Только грязь.
— Тут не больно, — сказал Григорий. — Ты ещё не поняла?
— Поняла. Просто забываю.
— Забудешь тут, — буркнул он и пошёл дальше.
Избушка
Избушка появилась неожиданно. Только что был лес — и вот стена. Бревенчатая, тёмная. Крыша просела, но держалась. Из трубы шёл дым. Значит, внутри кто-то есть.
Дверь открылась, не успели они подойти. На пороге стояла женщина. Лет сорока, в телогрейке, с растрёпанными волосами. В руке — половник.
— Гриня, — сказала она. — Ты чего так долго? Я уж думала, ты того.
— Кого?
— Ну того, — она кивнула куда-то в лес.
— Не того, — сказал он. — Смотри, кого привёл.
Женщина посмотрела на Алину. С ног до головы. Потом опять на Григория.
— Новая?
— Новая.
— Ну заходите, чего стоять. Чайник вскипел.
Внутри было тесно. Стол, лавки, печка. На стене — икона без оклада. В углу — мальчик. Лет двенадцати, худой, в большой куртке. Сидел на полу и что-то строгал. Нож большой, перочинный. На Алину даже не взглянул.
— Это Костя, — сказала женщина. — Он у нас молчун. Не обращай внимания.
— А вы?
— Валя. Можно тётя Валя. Я тут давно. Считай, за старшую.
Алина села на лавку. Собака улеглась у печки. Григорий снял рюкзак, поставил в угол.
— Ну рассказывай, — сказала Валя. — Чего у тебя?
— Окно мыла. Упала.
— С какого?
— С девятого.
Валя присвистнула.
— Быстро. Ну ничего. Бывает.
Она поставила на стол кружки. Налила из чайника. Пар повалил. Настоящий чай. Чёрный.
— Откуда? — спросила Алина.
— Не спрашивай, — сказала Валя. — Тут много чего откуда. Кружки есть, чай есть, тушёнка есть. А откуда — не наше дело.
Костя оторвался от строгания. Посмотрел на Алину. Глаза у него были старые. Не детские.
— Ты видела его? — спросил он тихо.
— Кого?
— Медведя.
Алина замолчала. Потом кивнула.
— Видела.
Костя опустил нож. Отложил палку.
— Значит, ты ещё не совсем тут.
— Мне уже говорили.
— Гриня много чего говорит, — сказала Валя. — Но тут одно правило. Если медведь тебя видит — ты ещё живая. Если не видит — значит, всё. Остаёшься.
— Насовсем?
— Насовсем.
Алина взяла кружку. Руки дрожали. Чай пролился на стол. Валя вытерла тряпкой. Молча.
— А если видит? — спросила Алина.
— Тогда может, и вернёшься. Только не сразу. Надо, чтоб тебя позвали.
— Кто?
Валя пожала плечами.
— Кто-нибудь. Кто тебя помнит. Кто скучает.
Алина хотела сказать, что скучать некому. Квартира, чашка, чек из «Пятёрочки». Никого. Но не сказала.
Костя снова взял нож. Начал строгать. Потом сказал, не поднимая головы:
— Меня мать зовёт. Каждую ночь. Я слышу. Но не могу дойти. Пока не могу.
Валя отвернулась к печке. Григорий смотрел в стену. Собака вздохнула во сне.
Алина поставила кружку. Встала.
— Мне надо выйти.
Никто не ответил. Она вышла на улицу. Лес стоял стеной. Тихо. Она посмотрела на небо. Серое, низкое. Ни солнца, ни облаков. Просто серость.
И тут, где-то далеко, за стволами, она услышала. Не голос. Не шорох. Что-то другое. Как будто кто-то включил радио на кухне. Помехи. Шипение. Сквозь них — еле-еле — женский голос.
— Алина. Алина, ты меня слышишь?
Она замерла. Голос был незнакомый. Но он звал её. По имени.
Собака выскочила из избы. Встала рядом. Шерсть дыбом. Смотрела в лес. Рычала.
Алина сделала шаг вперёд. Потом ещё один.
Из избы вышел Григорий. Без куртки. Смотрел на неё.
— Не ходи, — сказал он. — Ещё не время.
— Меня зовут.
— Знаю. Всех зовут. Но если пойдёшь сейчас, не дойдёшь. Заблудишься. Тут так.
Алина остановилась. Голос пропал. Только шипение. Потом и оно стихло.
Собака замолчала. Посмотрела на неё. И Алина поняла, что впервые за всё это время ей стало по-настоящему страшно. Не от медведя, не от падения. От того, что она могла уйти и не вернуться.
— Ладно, — сказала она. — Ладно.
Пошла обратно в избу. Григорий пошёл следом. Дверь скрипнула. Валя уже наливала по второй.
— Ну вот и хорошо, — сказала она. — Садись. Завтра опять пойдём. Может, ближе подойдёшь.
