После праздника
Надежда стояла с ведром у кустов сирени. Ветка царапнула по руке, но она не почувствовала. Голоса за листьями продолжали журчать, лениво, по-дачному. Сестра Кати ещё что-то сказала про «шуструю свекровь», и обе засмеялись.
Надежда развернулась. Аккуратно, чтобы не хрустнул гравий, дошла до баков, высыпала мусор. Крышка звякнула громче, чем хотелось. Она замерла. Нет, не услышали. Смех продолжался.
В дом она вернулась через заднюю дверь. Поставила ведро на место. Вымыла руки. Вода была холодная, из скважины. Пальцы заныли сильнее.
Гости уехали через два часа. Катя заглянула на кухню, где Надежда домывала последнюю кастрюлю.
— Мам, мы поехали! Спасибо, всё было вкусно. Холодец в следующий раз всё-таки пожирнее сделай, а то Толик ворчит.
Надежда кивнула. Даже не обернулась.
Когда машины выехали за калитку, она выключила свет на веранде, села на табуретку и просидела так до темноты. Потом легла. Не спала. Просто лежала и слушала, как тикают часы в коридоре.
Григорий
Утром пришёл сосед. Григорий жил через два дома. Бывший егерь, под семьдесят. Ходил с палкой, но спину держал прямо. Принёс банку мёда.
— Чего кислая? — спросил он с порога. — Помидоры не уродились?
Надежда взяла мёд. Поставила на стол. Села.
— Да нет. Уродились.
Григорий не стал допытываться. Сел напротив. Достал из кармана сухари, положил на клеёнку. Надежда налила ему чай. Он отхлебнул, поморщился.
— Некрепкий.
— Какой есть.
Помолчали. За окном кричал петух. Григорий постучал пальцем по краю чашки.
— Ты это. Если что, я не глухой. Вчера слышал, как у тебя машины шумели. И сегодня тихо. Что случилось?
Надежда смотрела на его руки. Большие, в трещинах, с чёрными ногтями. Он ими и дрова колол, и землю копал.
— Я не буду больше их кормить, — сказала она.
Григорий кивнул. Будто ждал этого.
— Давно пора.
— Ты не понимаешь. Я слышала, что Катя сказала. Что я от безделья готовлю. Что они мне услугу делают, когда приезжают. Что я одичаю без них.
Григорий поставил чашку. Посмотрел в окно. Потом на неё.
— Знаешь, это реальная история из жизни. Со мной было. Молодым ещё. Я тогда в лесу работал. Пошёл за ягодами, один. И встретил медведя.
Надежда подняла глаза.
— Встреча с медведем — это не то, что в кино показывают. Он не рычит, не встаёт на задние лапы. Он просто стоит и смотрит. А ты стоишь и думаешь: всё. Ноги не идут. Руки не поднимаются. Я тогда молодой был, глупый. Думал, если не двигаться, он уйдёт. А он сделал шаг. Потом ещё один. Я глаза закрыл.
Он замолчал. Взял сухарь, разломил.
— У меня собака была. Джульбарс. Дворняга, но верный. Я его с щенка выходил. Он в тот раз рядом крутился, по кустам шастал. И как увидел медведя — залаял. Бросился. Медведь отвлёкся. Я на дерево залез. Сижу, трясусь. А Джульбарс вокруг бегает, лает, не даёт медведю ко мне подойти. Тот постоял, постоял, да и ушёл.
Григорий отпил чай.
— Выживание в лесу — это не про силу. Это про то, кто рядом. Я потом три дня из чащи выходил. Ногу подвернул, когда с дерева слезал. Джульбарс меня вёл. Я за ним шёл, как за поводырём. Он останавливался, ждал. Спать ложился рядом. Грел. Преданность животных — она не как у людей. Собака не спросит, что ты ей сделал. Не посчитает, сколько ты на неё потратил. Она просто идёт с тобой. И не ждёт, что ты её кормить будешь до конца. Она сама тебя кормит, если надо. Птицу какую принесёт, или зайца. Вот такая история. Я её никому не рассказывал. Не поверят.
Надежда молчала. Григорий допил чай. Встал.
— Ты это к чему? — спросила она.
— Ни к чему. Просто вспомнил. У тебя-то собаки нет. А жаль.
Он ушёл. Надежда осталась сидеть. Смотрела на банку мёда. Потом встала, убрала её в шкаф. Достала телефон. Нашла в календаре субботу. Ничего не написала. Просто смотрела.
Пятница
В пятницу она не пошла в магазин. Сумка так и осталась висеть на гвозде в прихожей. Надежда вышла в огород. Полила огурцы. Подвязала помидоры. Вырвала траву у забора. Спина ныла, но она не обращала внимания.
Вечером позвонил Вадик.
— Мам, привет. Вы в субботу как? Катя сказала, ты в курсе. Холодец, пироги. Мы часов в двенадцать.
— Вадик, я не буду готовить.
Пауза.
— В смысле? Заболела?
— Нет. Просто не буду. Приезжайте, если хотите. Но еду привозите с собой. Или готовьте сами. Я не буду.
— Мам, ты чего? Катя обидится.
— Пусть обижается.
— Это из-за денег? Мы можем…
— Нет, Вадик. Не из-за денег. Просто я устала. Всё, пока.
Она положила трубку. Руки тряслись. Она налила воды, выпила. Потом достала из холодильника курицу. Одну. На один раз. Сварила бульон. Съела. Легла спать.
Суббота
В субботу она встала в семь. Не пошла на кухню. Налила себе чай. Села на веранде с книгой. Читала, но не понимала ни строчки.
В двенадцать во двор въехал внедорожник Вадика. Следом — машина Катиной сестры. Хлопнули двери. Послышались голоса. Детский смех.
Надежда не встала.
Первой на веранду поднялась Катя. С пакетами. Увидела пустой стол. Надежду с книгой.
— Мам, а где?..
— Нигде. Я же сказала Вадику. Еды нет. Хотите — готовьте. Продукты в холодильнике. Но я не буду.
Катя поставила пакеты. Посмотрела на мужа. Вадик поднимался следом. Пожимал плечами.
— Ну, мам, это несерьёзно. Мы же гости.
— Гости? — Надежда закрыла книгу. — Гости приносят что-то с собой. А вы приезжаете, как в столовую. Пять лет. Я вас кормила. Хватит.
— Но…
— Катя, я слышала, что ты сказала на дне рождения. Про то, что я от безделья готовлю. Что вам удобно. Что я одичаю без вас.
Катя покраснела. Сестра отвела глаза. Вадик смотрел в пол.
— Я не одичаю. У меня есть чем заняться. И я не обязана вас кормить. Всё. Если хотите остаться — оставайтесь. Но еду готовьте сами. Или поезжайте домой.
Тишина. Потом Катя взяла пакеты.
— Поехали, — сказала она мужу.
Вадик попытался что-то сказать. Надежда смотрела на него. Он молчал.
Машины уехали. Надежда осталась на веранде. Чай остыл. Она идёт на кухню, наливает свежий. Садится. Смотрит в окно. На грядки. На сирень.
В доме тихо. Она не плачет. Просто сидит.
Тишина
После того как машины выехали за калитку, Надежда ещё долго сидела на веранде. Чай остыл окончательно. Она взяла чашку, вылила в раковину. Помыла. Поставила на сушку. В доме стояла непривычная тишина. Даже холодильник гудел как-то иначе.
Она прошла в спальню. Открыла шкаф. Достала старую шерстяную кофту. Ту, которую муж ещё носил. Надела. Рукава длинные, свисают. Она подкрутила их. Села на кровать. Смотрела в стену.
Телефон зазвонил. Вадик.
— Мам, ну ты чего? Мы же нормально всегда общались. Катя плачет.
— Пусть плачет.
— Мам, серьёзно. Это же семья. Мы приезжаем, потому что любим тебя.
— Вадик, ты в прошлый раз привёз что-нибудь? Хоть пачку чая?
Пауза.
— Ну, мам. Ты же знаешь, у нас ипотека, дети. Мы не можем.
— А я могу? У меня пенсия двадцать две тысячи. Ты знаешь, сколько я на вас тратила? Холодец, пироги, мясо. Ты хоть раз спросил, хватает ли мне?
— Мы думали, ты рада.
— Я была рада. Пять лет. Хватит. Всё, Вадик. Пока.
Она положила трубку. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки. Потом разжала. Вышла на улицу. Солнце уже клонилось к закату. Григорий возился у своего забора. Что-то подкручивал.
— Гриш, — позвала она.
Он обернулся.
— Чего?
— Помоги мне калитку починить. Скрипит.
Он посмотрел на неё. Потом на калитку.
— Завтра приду. Сегодня уже темнеет.
— Ладно.
Она развернулась. Он окликнул:
— Надежда!
— Что?
— Ты это. Молодец.
Она не ответила. Пошла домой. В доме пахло остывшей курицей. Она открыла холодильник. Достала яйца. Сварила два. Съела с хлебом. Без масла. Просто так. Потом легла. Заснула быстро.
Утро
Утром пришёл Григорий. С инструментами. В старом ватнике, хотя уже май. Он снял калитку с петель. Положил на траву. Надежда стояла рядом. Смотрела, как он работает. Руки у него были быстрые. Уверенные.
— Ты почему один живёшь? — спросила она.
— А как надо?
— Не знаю. Женился бы.
Он хмыкнул.
— Был женат. Двадцать лет. Потом она уехала к дочери в город. Сказала, что в деревне ей скучно. Ну и ладно.
— Не скучаешь?
— Скучаю. По собаке больше. Джульбарс умер три года назад. Вот это была потеря.
Он подкрутил петлю. Проверил.
— Ты бы завела собаку. Тебе веселее будет.
— Я думала. Может, и заведу.
— В приюте возьми. Там их много. И преданность животных — она не то что у людей. Собака не спросит, сколько ты на неё потратила. Просто будет рядом.
Надежда кивнула. Григорий поставил калитку на место. Открыл, закрыл. Не скрипит.
— Спасибо.
— Не за что. Обед с тебя.
Она улыбнулась. Первый раз за неделю.
— Борщ будешь?
— Буду.
Они пошли в дом. Она достала из погреба банку свёклы. Сварила бульон. Он сидел на кухне. Смотрел, как она режет капусту. Говорил про лес. Про то, как жил в сторожке. Про медведей. Про то, как однажды зимой волки окружили. Он не боялся. Говорил спокойно.
— А ты не боялась здесь одна? — спросил он.
— Боялась. Первый год. Потом привыкла. Дом крепкий. Забор. Собаки соседские лают.
— Всё равно. Одной тяжело.
— Тяжело. Но с ними было тяжелее.
Он кивнул. Съел две тарелки. Похвалил. Ушёл. Она помыла посуду. Села на веранду. Достала телефон. Нашла сайт приюта. Долго листала. Смотрела на морды. Одна собака. Дворняга. Чёрная с белым пятном на груди. Глаза грустные. Подпись: «Лада. 3 года. Ищет дом». Надежда смотрела на фото. Потом закрыла. Не позвонила. Но не забыла.
Вечер
Вечером пришла соседка. Тётя Зина. С банкой варенья.
— Надежда, слышала, у тебя гости были? Что-то быстро уехали.
— Были. Уехали.
— А чего?
— Не захотела кормить.
Тётя Зина села. Поставила варенье.
— Ну и правильно. Я своим тоже сказала. Хватит. Приезжают, как на курорт. А я им не домработница.
Надежда посмотрела на неё.
— А они что?
— Обиделись. Месяц не звонили. Потом приехали. С продуктами. Сами готовили. Теперь нормально. Иногда.
— Правда?
— Ага. Ты держись. Не сдавайся. А то сядут на шею.
Она ушла. Надежда осталась. Взяла телефон. Набрала номер приюта. Долго шли гудки. Потом ответили.
— Алло, приют «Верный друг».
— Здравствуйте. Я по поводу Лады. Чёрная с белым пятном. Она ещё у вас?
— Да, ещё. Вы хотите приехать посмотреть?
— Хочу. Завтра можно?
— Можно. К двум.
Надежда положила трубку. Сердце стучало. Она вышла на крыльцо. Ночь была тёплая. Пахло сиренью. Она стояла и смотрела на звёзды. Долго. Потом пошла спать. Завтра будет день.
