Не только волосы
К концу второго месяца в журнале у Марины было уже двадцать три фамилии. Она сама не заметила, как привыкла вставать в семь, ставить чайник и ждать первого звонка в дверь. То баба Зина приковыляет, то Люба с дальнего конца улицы, то Валентина Петровна, которая всегда приносит с собой что-нибудь в пакете — то огурцы, то пирожки, то банку варенья.
Стрижки были разными. Кто-то просил коротко, кто-то просто подравнять, кто-то хотел «как у телевизора». Но заканчивалось всё почти одинаково.
Женщины усаживались в кресло, смотрели на себя в зеркало и начинали говорить.
Про мужа, который храпит. Про сына, который женился и забыл дорогу домой. Про корову, которая перестала доиться. Про цены в райцентре. Про то, что колодец во дворе опять обмелел. Про соседку, которая вроде бы нормальная, но что-то в последнее время нос воротит.
Марина слушала.
Иногда поддакивала. Иногда просто молчала и щёлкала ножницами. Она давно поняла: здесь главное — не перебивать. Пусть человек выговорится. Волосы отрастут, а вот несказанное останется внутри и будет давить.
Олег сначала не придавал значения.
Ну, ходят женщины. Ну, платят по двести-триста рублей. Ну, пьют чай на кухне. Потом он стал замечать, что Марина устаёт к вечеру так, будто весь день мешки таскала.
Разговор на кухне
— Ты чего как выжатая? — спросил он как-то, когда она присела на табуретку и уставилась в одну точку.
— Да нормально. Просто много народу было.
— Много? У вас там что, очередь?
— Ну, не очередь. Но человек семь.
Олег хмыкнул. Он как раз чинил кран на кухне, руки были в мазуте, на столе остывал чай.
— Семь человек. За день. И ты из-за этого в ноль?
— Олег, ты не понимаешь. Они не просто стричься приходят.
Он повернулся.
— А зачем?
Марина пожала плечами.
— Поговорить.
— Поговорить? — Он вытер руки тряпкой. — Я думал, ты парикмахерскую открыла. А у тебя, получается, клуб какой-то.
— И что? — Марина посмотрела на него. — Им больше некуда пойти.
— Ну да. В магазин. На лавочку. По телефону.
— По телефону не то. И на лавочке не то. Там все слышат. А тут — четыре стены, зеркало, чай. Можно и помолчать, и поплакать, если надо.
Олег ничего не ответил. Взял кружку, отхлебнул остывший чай, поморщился.
За окном хлопнула калитка. Кто-то прошёл по улице, скрипнул снег. На кухне тикали часы, которые Марина привезла из города. Олег долго смотрел на кран, потом сказал:
— Ладно. Твоё дело.
И ушёл в мастерскую.
Марина посидела ещё немного, допила чай и пошла в зал — подметать остриженные волосы.
Григорий
В конце ноября баба Зина пришла не одна.
— Мариночка, — сказала она с порога. — Тут это… брат мой двоюродный. Григорий. Подстриги его, а то зарос, как леший. Я его еле уговорила.
За бабой Зиной стоял мужчина лет шестидесяти пяти. Высокий, сутулый, в старом брезентовом плаще. Руки большие, тёмные, с потрескавшимися пальцами. Смотрел он куда-то в сторону, на свои сапоги.
— Здравствуйте, — сказала Марина. — Проходите.
Григорий неловко переступил порог, огляделся. Увидел зеркало, кресло, полочки с флаконами. На улице, у калитки, осталась сидеть собака — лохматая, серая, с одним ухом.
— Это Бой, — коротко сказал Григорий. — Он подождёт.
Он сел в кресло, но как-то боком, будто готов был в любой момент встать и уйти. Марина накинула ему на плечи пеньюар, включила машинку.
— Как будем? Коротко?
— Ага. Под ноль почти. Чтобы не мешало.
Баба Зина устроилась на стуле у окна, сложила руки на коленях. В зале было тепло, пахло шампунем и травами. За окном моросил мелкий дождь со снегом.
Марина начала стричь. Григорий сидел молча. Только когда машинка прошлась по затылку, он чуть дёрнул плечом.
— Щекотно?
— Не привык просто.
Баба Зина вздохнула.
— Он у нас лесник бывший. Тридцать лет в лесу. Теперь вот на пенсии, а всё равно туда ходит. За грибами, за ягодами. Один. С Боем.
Григорий хмыкнул.
— Не один. С Боем.
В дверь снова постучали. Пришла Люба — за компанию, посмотреть. Потом Валентина Петровна. Вскоре в зале стало шумно. Женщины пили чай, переговаривались, поглядывали на Григория.
— Гриш, а правда, что ты медведя видел? — вдруг спросила Люба.
Григорий напрягся.
— Кто сказал?
— Да в деревне все знают. Ты же сам рассказывал, когда ещё в клубе работал.
Он помолчал. Марина провела машинкой за ухом, смахнула волосы.
— Ну, было, — сказал он наконец.
— Расскажи, — попросила Валентина Петровна. — Мы тут все свои.
Григорий посмотрел в зеркало. На себя. На Марину, которая стояла сзади. На женщин, которые притихли.
— Это реальная история из жизни, — сказал он негромко. — Не байка. У меня в лесу была встреча с медведем. Лет восемь назад.
Бой
— Пошёл я за грибами. Сентябрь, тепло, но уже сыро. Бой впереди бежит, носом землю роет. Я с корзиной, всё нормально. Места там знакомые, я их с молодости знаю. Километров семь от деревни, не больше.
Он замолчал. Марина подождала, потом снова включила машинку.
— Ну и? — не выдержала баба Зина.
— А то. Вышел я на старую вырубку. Там берёзы, трава по пояс. Смотрю, Бой встал как вкопанный. Шерсть дыбом. Рычит. Я сначала не понял. Думал, ёж или заяц. А потом слышу — треск. Из-за кустов поднимается.
— Медведь? — шёпотом спросила Люба.
— Медведь. Большой. Не то чтобы огромный, но мне хватило. Метрах в десяти. Стоит, на меня смотрит. Я даже ружьё не взял, дурак. Только нож в кармане.
Григорий провёл рукой по лицу.
— Ну, думаю, всё. Сейчас он бросится. А Бой — он же небольшой, дворняга. Но как рванул на него! Прямо в морду. Медведь заревел, лапой махнул. Боя откинуло. Я кричу, корзину бросил, побежал. Куда? Не знаю. Просто в лес, в чащу. Медведь за мной. Я слышу, как он ломится. А Бой опять вскочил и за ним. Лает, хватает за заднюю лапу.
Он замолчал. В зале было слышно, как капает вода из крана.
— Это было выживание в лесу, — сказал Григорий. — Самое настоящее. Я бежал, пока ноги несли. Потом упал в овраг. Колено подвернул, встать не могу. Лежу, ветки над головой. Слышу, медведь рядом ходит, сопит. А Бой где-то лает. Дальше от меня. Уводит.
— И что? — спросила Марина.
— Что. Пролежал я там до темноты. Медведь ушёл. Бой вернулся. Хромой, бок разодран. Приполз ко мне, лёг рядом. Я его глажу, а у самого руки трясутся. Ночью костёр не мог развести — спичек не было. Так и сидели. Я его к себе прижал, чтобы не замёрз. Утром кое-как выбрались. Я на палку, он на трёх лапах. Дошли до деревни. Еле-еле.
Женщины молчали. Баба Зина вытерла глаза платком.
— Вот так, — сказал Григорий. — Преданность животных — она не как у людей. Люди могут уйти. А собака — нет. Бой после того ещё два года прожил. Потом умер. Я его под берёзой похоронил. На том самом месте, где мы от медведя уходили.
Марина закончила стрижку. Сняла пеньюар, стряхнула волосы. Григорий встал, посмотрел на себя в зеркало. Провёл рукой по короткому затылку.
— Спасибо. Сколько с меня?
— Двести.
Он достал из кармана мятые купюры, положил на полочку. Пошёл к двери. На улице Бой поднял голову, вильнул хвостом.
Олег стоял в коридоре. Он давно пришёл, но не заходил. Просто слушал, прислонившись к стене.
Григорий кивнул ему.
— Хорошая у тебя жена. Слушать умеет.
Олег ничего не сказал. Только посмотрел, как Григорий выходит за калитку, как собака идёт рядом, прихрамывая на старую лапу.
Марина начала подметать. Олег взял веник, стал помогать.
— Чего ты? — спросила она.
— Ничего. Просто.
Он собрал волосы в совок, выбросил в печку. За окном стемнело. В деревне зажглись редкие жёлтые окна. Где-то далеко, на другом конце улицы, залаяла собака.
Звонок из города
Через неделю после истории с Григорием Олегу позвонили из города.
Он как раз чистил снег у крыльца. Телефон лежал в кармане куртки, вибрировал и не сразу доходил. Олег стянул рукавицу, достал.
— Алло.
— Олежа, привет! Это Витька, из «Теплопроекта». Ты как там? Слышал, ты в деревню уехал? Мы тут без тебя загибаемся. Есть проект на полгода, хорошие деньги. Ты в деле?
Олег выпрямился, посмотрел на реку. Лёд уже встал, но тонкий, серый. По берегу ветер гнал снежную пыль.
— Не знаю, Витёк. Дай подумать.
— Чего думать? Ты же инженер. Или ты там коров доишь?
Олег усмехнулся.
— Почти. Ладно, я перезвоню.
Он убрал телефон, взял лопату. Снег был мокрый, тяжёлый. Марина выглянула из окна, помахала рукой. Он кивнул и продолжил чистить.
Вечером он не сказал ей про звонок. Сидел в мастерской, чинил старый фонарь. Марина ходила по дому, что-то напевала. Из зала доносился запах лака — она недавно купила новый.
Катя
Утром в пятницу в дверь парикмахерской постучали рано. Марина ещё пила чай. Открыла — на пороге стояла девушка лет двадцати пяти. Худая, в старой куртке не по размеру. За спиной — маленький мальчик, лет четырёх, в шапке с помпоном.
— Здравствуйте. Мне бы подстричься. Недорого. Можно?
Марина кивнула.
— Проходите. Как вас зовут?
— Катя. А это Дима, сын. Он тихо посидит.
Мальчик правда сидел тихо. Смотрел в окно, на снег. Катя села в кресло, сняла шапку. Волосы были длинные, но секлись, висели сосульками.
— Давно не стриглась?
— Года два. Может, три. Всё некогда.
Марина начала расчёсывать. Катя поморщилась, когда гребень зацепил колтун.
— Ты местная?
— Да. Вернулась недавно. С мужем разошлась, приехала к бабушке. Она болеет, лежачая. Вот, сижу с ней. Диму в садик не вожу — далеко, автобус не ходит. Так и живём.
Марина молчала. Остригла концы, потом спросила:
— Работаешь?
— Нет. Кто меня возьмёт? С бабушкой сидеть надо. Да и с Димычем.
Она говорила спокойно, без жалобы. Просто факты. Марина высушила волосы, сделала лёгкую чёлку.
— Готово.
Катя посмотрела на себя в зеркало. Долго. Потом улыбнулась — впервые за всё утро.
— Спасибо. Сколько?
— Сто пятьдесят.
Катя отсчитала мятые бумажки. Надела шапку, взяла Диму за руку. У двери обернулась.
— А вы не знаете, кому тут руки нужны? Ну, полы помыть, посуду. Я могу. Мне бы хоть немного.
Марина задумалась.
— Слушай. Мне тут помощь не помешает. Приходи завтра. Будешь полы мыть, полотенца стирать. Плачу сколько смогу. Сто рублей в день. Нормально?
Катя кивнула. Глаза заблестели, но она отвернулась и вышла.
В мастерской
Олег вернулся из райцентра, привёз гвозди и моток провода. Марина сказала про Катю.
— Хорошая девчонка. Тяжко ей.
Олег кивнул.
— Помощница — это правильно. А то ты уже сама на себя не похожа.
Марина посмотрела на него.
— Ты про что?
— Про то, что ты в мыле с утра до ночи. Я тебя вижу раз в день, и то за ужином.
— Олег, это не просто работа.
— Знаю. Я не спорю.
Он сел на табурет, стал разматывать провод.
— Мне Витька звонил. Из «Теплопроекта». Проект предлагает. На полгода. В городе.
Марина замерла с чашкой в руке.
— И что ты сказал?
— Пока ничего. Думаю.
Она поставила чашку. Села напротив.
— Ты хочешь уехать?
— Не знаю. Деньги хорошие. Но я тут тоже не скучаю. Крыша, трубы, проводка. Работы полно.
— Олег.
— Что.
— Ты не ответил.
Он вздохнул. Отложил провод.
— Не хочу я уезжать. Но и тебя одну тут не оставлю. Ты понимаешь, что мы тут навсегда? Дом, зима, дороги. Это не на месяц.
Марина кивнула.
— Понимаю. Я впервые за много лет чувствую, что делаю что-то нужное. Не стрижки. А вот это. Слушаю их. Они идут ко мне, как в церковь. Или к врачу. Только без таблеток.
Олег молчал. В мастерской пахло стружкой и машинным маслом. Где-то за стеной Катя мыла полы — было слышно, как скрипит тряпка.
— Ладно, — сказал он. — Я Витьке откажу. Но ты мне обещай одну вещь.
— Какую?
— Что не сгоришь. Если устала — скажи. Если надо — я помогу. Я не умею слушать, как ты. Но гвоздь забить или печку починить могу.
Марина улыбнулась.
— Договорились.
Снег
Зима в том году выдалась снежная. Дорогу чистили редко, автобус ходил через раз. Но парикмахерская работала.
Катя приходила каждый день. Мыла полы, стирала полотенца, грела чайник. Дима сидел в углу с книжкой-раскраской. Баба Зина приносила ему пряники.
Григорий зашёл раз, принёс банку мёда. Сказал — от Боя. То есть от собаки, которая теперь жила у него во дворе, молодая, похожая на прежнего.
— Я ей имя дал. Тоже Бой. В честь того.
Он посидел, выпил чаю. Уходя, обронил:
— Хорошо у вас. Тепло.
Олег к концу января сделал в зале новую печку. Старая дымила, Марина кашляла. Он разобрал её, переложил кирпичи, вывел трубу. Теперь топилось ровно, без дыма.
Вечерами они сидели на кухне. Марина считала выручку, Олег чертил что-то в блокноте. За окном выл ветер. Снег заносил калитку.
— Слушай, — сказала как-то Марина. — А ведь мы не зря сюда приехали.
Олег поднял голову.
— Я знаю.
— Нет, ты не понимаешь. Я не про дом. Я про то, что здесь я стала собой. В городе я была парикмахером. А тут — человеком.
Он отложил блокнот. Посмотрел на неё.
— Ты и в городе была человеком.
— Может. Но тут я это почувствовала.
Она встала, подошла к окну. За стеклом кружился снег. На улице никого не было. Только жёлтые окна домов, да далёкий лай собаки.
— Завтра Валентина Петровна придёт. Сказала, принесёт пирог с капустой.
Олег усмехнулся.
— Ну, значит, живём.
Он встал, обнял её за плечи. Они постояли у окна. Потом Марина пошла стелить постель, а Олег остался смотреть на снег.
