Дорога домой
В машине было тихо. Андрей включил двигатель, но не тронулся сразу. Сидел, держал руль обеими руками, смотрел на дворники.
— Ну и что это было? — спросил он наконец. Голос усталый, не злой даже, а как будто он уже сто раз всё это прокрутил в голове, пока мы были наверху.
— Что именно? — я пристегнула ремень. — Твой сын ещё не родил, я ещё не уволилась, а твоя мать уже назначила мне дату смерти и похороны организовала?
— Ир…
— Нет, Андрей, я серьёзно. Ты слышал, что она сказала? Не «помоги», не «приходи после работы», а — уволись, переезжай, и найдёшь другую работу потом. Ты правда думаешь, что это нормально?
Он наконец включил передачу и выехал со двора. Молчал секунд двадцать, потом сказал:
— Она напугана. Вчера позвонила мне три раза, говорит, голова кружится, встать не может. Я, конечно, тоже не сразу среагировал, ну, думал, ну, бывает, давление скакнуло…
— А сегодня decided, что ей нужен персональный сиделец. Бесплатный. С высшим образованием и готовностью бросить карьеру.
Андрей вздохнул.
— Ну не бросать же карьеру. Она просто сгоряча наговорила.
— Она три раза повторила про заявление в понедельник. Это не сгоряча, Андрей. Она это обдумала.
Мы доехали до светофора на перекрёстке, остановились. Андрей постучал пальцем по рулю.
— Ладно. Давай так. Завтра я сам к ней поеду, нормально поговорю. Без тебя, чтобы она не начинала… ну, это. Спрошу про врачей, может, действительно надо кого-то вызвать на дом, обследовать.
— Хорошо, — сказала я. — Только одно условие. Ты спросишь про врача при мне. По телефону, на громкой связи. Чтобы я слышала, что она ответит.
Он посмотрел на меня sideways.
— Зачем?
— Потому что если ты поедешь один, она скажет тебе одно, а мне потом совсем другое. Мы оба это уже проходили, Андрей. Помнишь, в прошлом году, когда она просила电视机 купить, а потом рассказала соседкам, что мы ей отказали?
Он не ответил. Но по лицу видно было — помнит.
Дома
Дома я разогрела суп, села на кухне. Андрей не ел, ходил по коридору, звонил кому-то. Потом сел рядом, взял ложку, но не притронулся к тарелке.
— Знаешь, я позвонил Кольке.
Колька — его двоюродный брат, который жил в Подмосковье и приезжал к Лидии Павловне раз в полгода.
— И?
— Говорит, мам ему тоже жаловалась. На прошлой неделе звонила, говорила, что слабость, ноги не держат. Он посоветовал скорую вызвать, она сказала — не надо, само пройдёт.
— Конечно. Скорую она не хочет, а меня хочет. Какой смысл.
Андрей отложил ложку.
— Ира, ну я понимаю, что тебе это всё неприятно. Но она реально стареет. Может, ей правда одиноко, может, ей просто нужно, чтобы кто-то был рядом.
— Я не против того, чтобы быть рядом. Я против того, чтобы меня лишали работы и селили в чужой квартире на неопределённый срок. Это разные вещи, Андрей.
Он кивнул. Но не как человек, который согласен. А как человек, который устал и хочет, чтобы разговор закончился.
Я убрала тарелки, вымыла посуду. Стояла у раковины, смотрела в окно на тёмный двор, и вдруг вспомнила отца.
Что рассказал отец
Мне тогда лет четырнадцать было. Мы с отцом ездили к его другу в деревню, недалеко от Воронежа. Сидели вечером на крыльце, чай остывал, комары донимали, и дядин сосед — мужик лет шестидесяти, заросший, тихий — рассказал свою историю. Не похвастаться, а так, в разговор зашло.
У него был пёс. Обычный, не породистый, подобрал щенка на трассе. Вырастил, ходил с ним везде, даже на охоту брал. И вот осенью поехал он в лес за грибами, далеко зашёл, и заблудился. Не сразу понял, а когда понял — стемнеть начало. Телефона не было (это был 2003 или 2004 год, в тех краях и связь-то не ловила). Короче, ночь в лесу, холодно, страшно, и он реально думал, что всё, это выживание в лесу в чистом виде. Сидел под деревом, пёс рядом лежал, тёрся о ногу. Утром он пошёл на восток, по солнцу, пёс бежал впереди, иногда возвращался, будто звал. Часа через два вышли на просёлок, оттуда до деревни. Он говорил — если бы не пёс, ночью бы панику словил и ушёл куда-нибудь в болото. Преданность животных, сказал, вот она и есть, никаких слов не надо.
А потом, через пару лет, пёс заболел. Сильно, не вставал. Сосед возил его в город к ветеринару, лечение дорогое, он продал что-то из дома, но тянул. Говорил, так и надо, пёс его из лесу вытащил, теперь он его вытащит. Продержался ещё полтора года, потом пёс умер. Сосед после этого месяца два не разговаривал ни с кем. Не потому что сломался, а потому что человеку, который столько вложил, потом всё равно не хватает времени.
Папа потом в машине сказал мне: видишь, тот мужик ничего не просил у пса. Тот сам рядом лёг, сам повёл. А люди иногда требуют, чтобы их вытащили, и при этом сами себя загоняют в лес поглубже.
Я тогда не поняла, к чему он это. А сейчас, стоя у раковины с холодной водой и мокрой тарелкой в руках, вдруг поняла.
Не потому что свекровь — как тот пёс или как тот мужик. А потому что Лидия Павловна не хочет, чтобы рядом был кто-то по доброй воле. Ей нужно, чтобы это было обязаловкой. Чтобы я не пришла потому, что хочу, а потому что должна. И вот это — главное.
Утро
Утром я проснулась в шесть. Андрей уже не спал, сидел на кухне, пил кофе.
— Не спится? — спросила я.
— Думал.
— О чём?
Он помолчал.
— О том, что я вообще-то мало бываю у мамы. Ну, раз в неделю, ну, два раза. Может, она правда чувствует, что я отдалился.
— Андрей. Твоя мама не просит тебя приезжать чаще. Она просит меня уволиться. Заметь — не тебя.
Он поставил чашку.
— Ну, я же работаю, я мужчина, у меня…
— Вот именно. И у меня работа. И она тоже важна. Почему это в твоём случае — уважительная причина, а в моём — каприз?
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал:
— Я позвоню ей после обеда. С тобой на громкой связи. Как ты сказала.
— Хорошо.
Я налила себе чай, села напротив. Андрей смотрел в телефон, листал что-то, потом вдруг сказал:
— Ир, а если она правда плохо себя чувствует? По-настоящему?
— Тогда мы наймём сиделку. Или я буду приезжать после работы, помогать с ужином, с таблетками. Но не увольняясь.
— Она не примет сиделку.
— Андрей, она не примет ничего, кроме полного подчинения. Это не значит, что мы обязаны это дать.
Он допил кофе, ушёл в ванную. Я слышала, как он чистит зубы, как вода шумит. Привычные звоки. И от этого стало ещё тяжелее, потому что всё в нашей жизни было нормальным. Обычное утро, обычный кофе, обычный ремонт в ванной у соседей сверху — и поверх всего этого нависла эта история, реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Потому что снаружи всё выглядит мелким: ну, пожилая женщина хочет внимания невестки. А изнутри — тебя затягивает в что-то, из чего потом не вылезти.
В половине девятого я собралась на работу. Андрей вышел в коридор, всё ещё в домашнем, несёт за мной сумку.
— Я позвоню в два, — сказал он.
— Договорились.
Дверь закрылась. Я стояла на лестничной клетке, слушала, как замок щёлкнул, и подумала — вот так, наверное, и начинается. Не со скандала и не с крика, а с того, что однажды утром ты выходишь из дома и не знаешь, вернёшься ли в ту же семью.
Звонок в два
На работе я еле дожила до обеда. Не то чтобы мысли мешали работать — мешало то, что я не знала, чего ждать. Ну, позвонит он. Ну, спросит про врачей. А дальше что? Если мать скажет «мне плохо, мне не нужны врачи, мне нужна ты» — он что сделает? Согласится? Разворчится и сдастся? Или повесит трубку и скажет мне: ну, она не хочет разговаривать на эту тему, давай потом?
К часу я уже три раза перечитала одно и то же письмо от клиента. В два ровно телефон завибрировал. Экран: «Андрей».
— Привет, — сказала я. — Ты обещал в два.
— Я и звоню в два.
— И?
Пауза. Пауза длинная, такая, что я даже посмотрела на экран — не пропало ли соединение.
— Я позвонил. На громкой, как договаривались.
— И что она сказала?
— Она сказала: Ира, это ты? Я ответил, что да, мы оба на линии. Она сказала — хорошо. А потом…
— Андрей.
— Потом она сказала, что у неё сегодня давление 160 на 100, что она с утра не вставала, что ей нужен кто-то рядом не на час, а постоянно. Я спросил, вызывала ли она врача. Она сказала, что вызывала неделю назад, участковый приходил, прописал таблетки, но они не помогают.
— Заключение есть?
— Ира, она не знает, где оно. Говорит, в карточке, в поликлинике.
— Это значит, что врача надо вызвать снова. Сейчас. Пока она реально жалуется на давление.
— Я предложил скорую. Она отказалась. Сказала, что скорая — это цирк, приедут, померят, уедут, толку ноль.
Я закрыла глаза. Знакомая песня.
— Андрей, ты понимаешь, что происходит? Она не хочет медицинскую помощь. Она хочет, чтобы я приехала и осталась.
— Ну, может, ей правда плохо. Может, она просто боится врачей.
— Она боится врачей, но готова доверить свою жизнь человеку без медицинского образования, который при ней будет готовить котлеты. Логика где?
Он снова замолчал. Я слышала, как у него на фоне что-то гудит — кажется, кондиционер на работе.
— Я приеду к ней после работы, — сказал он наконец. — Посмотрю сам. Может, реально вызвать врача на дом, платного, из клиники. Чтобы не скорая, а нормальный осмотр.
— Это правильная мысль. Только не говори ей, что это моя идея.
— Почему?
— Потому что она тут же скажет, что я отправляю к ней наёмников вместо того, чтобы приехать самой.
Он тихо хмыкнул. Не весело, а с каким-то усталым признанием.
Вечер
Вечером он вернулся в половине девятого. Я уже поужинала, сидела на диване с ноутбуком. Он вошёл, снял ботинки, сел рядом, расстегнул куртку и не снял. Как будто собирался снова уходить.
— Ну? — спросила я.
— Я вызвал врача. Из клиники, платного. Приехала женщина, лет сорока, нормальная, всё посмотрела. Давление действительно высокое. Назначила анализы, выписала новые таблетки. Сказала, что надо бы в больницу на обследование, хотя бы на пару дней.
— И?
— Мама отказалась. Сказала, что в больницу не поедет, что там заразят, что она умрёт в чужих стенах.
— А врач что?
— Врач посмотрела на меня, потом на неё и сказала — ну, это решение пациента, но если что — вызывайте скорую. И ушла.
Андрей наконец стянул куртку, бросил на спинку стула.
— Ир, я там два часа с ней просидел. Она… не то чтобы совсем плоха. Она ходит по квартире. Медленно, но ходит. Чай себе налила, печенье достала. Но при этом каждые двадцать минут — ну вот, видишь, мне плохо, а вы все заняты своими делами.
Я закрыла ноутбук.
— Андрей. Ты понимаешь, что ты только что своими глазами увидел то, что я говорила вчера?
— Да, — он кивнул. — Понимаю.
— И?
Он потёр лицо ладонями.
— И я не знаю, что делать. Она моя мать. Я не могу просто… не приехать. Но я понимаю, что если мы дадим ей то, что она просит, она не остановится. Это будет не несколько месяцев, а сколько — полгода, год, пока…
Он не договорил.
— Пока что? Пока я не сломаюсь и не увольнясь по-настоящему?
— Я не прошу тебя увольняться. Я не просил, если помнишь. Это она сказала, а не я.
— Но ты не сказал «нет». Ты сказал «давайте сначала разберёмся». А когда разобрались — что?
Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не злость, не усталость — скорее, растерянность. Как будто он стоит на перекрёстке, и все дороги ведут туда, где кому-то будет плохо.
— Ира, дай мне пару дней. Я попробую по-другому. Приеду завтра, поговорю без давления. Посмотрю, как она реагирует, если не будет чувствовать, что ты за мной стоишь.
— Хорошо. Два дня.
— Спасибо.
— Андрей. — Я подождала, пока он посмотрит на меня. — Только не два дня, а ровно два. Не три, не неделю. Два. После этого мы садимся и решаем вместе. С вариантами. Без «мама сказала».
Он кивнул.
Среда
В среду он поехал к ней после работы. Вернулся в десять вечера. Я уже лежала в кровати, читала. Он вошёл, сел на край, стал расшнуровывать кроссовки. Не раздеваясь, не включая свет. Я включила ночник.
— Ну?
— Она спрашивала про тебя. Почему ты не приехала.
— Что ответил?
— Сказал, что ты на работе, занята, но беспокоишься. Она хмыкнула. Потом спросила, подала ли я заявление.
— И?
— Я сказал, что мы ещё думаем.
Андрей лёг рядом, отвернулся к стене.
— Она долго молчала. Потом сказала, что если я хочу, чтобы она дожила до нового года, пусть Ирина приезжает в выходные. Хотя бы на субботу и воскресенье. Жить у неё, готовить, убирать. А на неделе — якобы я могу приезжать вечером после работы, но это не считается.
— Не считается, — повторила я.
— Да. Именно это слово и сказала.
Я положила книгу на тумбочку.
— Андрей, это уже не «мама капризничает». Она торгуется. Утром — уволись и переезжай. Днём — ну хотя бы выходные. Вечером — ну хотя бы я приезжай. Она каждый раз снижает запрос, чтобы мы согласились на меньшее, а потом снова поднимем.
Он не ответил. Может, уснул. А может, просто не хотел больше говорить. Я лежала в темноте, слушала его дыхание, и думала о том, что четверг — это второй день. А дальше надо будет решать. И я уже знала, что решение это не будет простым. И что кто бы из нас ни уступит, что-то сломается.
