Часть первая. Тот самый вечер на реке
Тихон отвёл взгляд. Быстро, резко, словно его ударили по лицу. Он уставился на противоположный берег, где в сумерках уже почти не различались стволы берёз, и замер, сжимая в руках весло. Вода под лодкой тихонько плескалась, и Аглая слышала, как гулко стучит её сердце — так, что, наверное, это было слышно даже ему.
— Я сейчас, — выдохнула она и, не дожидаясь ответа, поплыла к берегу, где на старой иве висела её одежда.
Руки тряслись, когда она натягивала мокрое тело в ситцевое платье. Пальцы путались в пуговицах, и она чуть не заплакала от собственной беспомощности. Только бы он не обернулся. Только бы не увидел её сейчас — растрёпанную, мокрую, с прилипшими ко лбу прядями.
— Аглая, ты как там? — раздался его голос, и в нём не было ни насмешки, ни смущения — только беспокойство. — Я уж подумал, может, ты утонула.
— Жива я, — буркнула она, наконец справившись с пуговицей и чувствуя, как жар заливает щёки. — Можете поворачиваться.
Он медленно повернулся. Лодка тихонько покачивалась, и он, чтобы удержать равновесие, упёрся веслом в илистое дно. В сгущающихся сумерках Аглая видела, как он рассматривает её — не как мужчина женщину, а как будто пытается запомнить каждую чёрточку.
— Ты чего такая красная? — спросил он и, заметив, как она ещё больше вспыхнула, вдруг рассмеялся. — Ладно, прости дурака. Не хотел тебя пугать. Я ж не знал, что ты тут купаешься. Обычно в это время мальчишки здесь рыбу глушат, вот я и подумал…
— Мальчишки в другой заводи балуются, — сказала она, подходя ближе к воде. — А эту я для себя выбрала. Тут тихо и спокойно. Никто не ходит.
— А я вот пришёл, — он развёл руками, и улыбка его стала виноватой. — Получается, нарушитель я твоего покоя.
Аглая стояла на берегу, переминаясь с ноги на ногу, и не знала, что делать — то ли убежать, то ли остаться. От него исходила такая сила, такая уверенность, что ей хотелось просто стоять и смотреть, вдыхать воздух, которым он дышал.
— Вы на рыбалку, Тихон Лазаревич? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать.
— Да уж теперь какая рыбалка, — он кивнул на удочку, лежащую на дне лодки. — Упустил я свой клёв. Хотя, может, не рыба главное.
Он замолчал, и в этой паузе Аглая услышала, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы, как шелестит камыш, как вода мягко касается борта лодки. Тихон смотрел на неё, и она чувствовала этот взгляд кожей, даже не видя его глаз в темноте.
— Мне домой пора, — выдохнула она, отводя взгляд. — Мать заждалась.
— Аглая, — позвал он, и она вздрогнула оттого, как тихо и серьёзно прозвучало её имя. — Я завтра вечером снова сюда приду. На рыбалку. Если ты тоже придёшь… Ну, может, просто посидишь на берегу.
Она молчала. Сердце колотилось так, что грудь ходила ходуном, и она боялась, что он заметит это даже в темноте.
— Приду, — сказала она едва слышно и, развернувшись, почти побежала по тропинке к деревне.
За спиной она слышала тихий всплеск воды — Тихон оттолкнулся веслом от дна и направил лодку к другому берегу. А она всё бежала, не разбирая дороги, пока не увидела впереди огни деревни. Остановилась, перевела дыхание и прижала ладони к пылающим щекам.
— Господи, что же это, — прошептала она, глядя в небо, где уже вовсю загорались звёзды. — Что же это со мной?
Часть вторая. Ухаживания по-деревенски
Ульяна Тихоновна заметила перемену в дочери сразу. Слишком уж та стала задумчивой, слишком часто смотрела в окно, слишком долго задерживалась у колодца, словно ждала кого-то. И когда однажды вечером Аглая, вместо того чтобы помогать по хозяйству, надела самое лучшее своё платье — голубое, с белой вышивкой по подолу, — мать лишь покачала головой.
— Куда это ты нарядилась, дочка? — спросила она, помешивая в печи щи.
— Так, пройдусь, — уклончиво ответила Аглая. — Погода хорошая.
— Погода хорошая, — передразнила её мать. — А я гляжу, и румянец у тебя какой-то нездоровый. Неужто…
Она не договорила, но Аглая всё поняла по её взгляду — настороженному, внимательному, материнскому.
— Мам, не выдумывай, — отмахнулась она. — Я просто воздухом подышать хочу. Душно в избе.
— Ну-ну, — не поверила Ульяна Тихоновна. — Только смотри, дочка, не наделай глупостей. Оно конечно, твой возраст — самое время, но мужики нынче… Кто из них вернулся, кто не вернулся. Одни калеки, другие с приветом. Ты смотри, не втюрилась бы в кого зря.
Аглая ничего не ответила, только взяла с лавки старую шаль и вышла за дверь.
Тропинка к заводи была уже знакома до последнего поворота. Она шла и считала шаги — сто двадцать три до старой ивы, ещё тридцать до камышей, и вот уже видна гладь воды, отражающая закат. Сердце забилось быстрее, когда она увидела лодку, уже привязанную к корявому корню.
Тихон сидел на берегу, опустив ноги в воду, и что-то строгал перочинным ножом. Увидев её, он поднялся, отряхнул штаны и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Аглаи подкашивались колени.
— А я уж думал, не придёшь, — сказал он, пряча нож в карман.
— Сказала — приду, — ответила она, останавливаясь в паре шагов от него. — Зачем обманывать?
— Ну, мало ли, — он пожал плечами. — Девушки часто говорят одно, а делают другое. Я вон на фронте насмотрелся, как письма пишут… Обещают ждать, а через полгода — привет, вышла замуж за другого.
— Я не такая, — сказала она и тут же прикусила язык. Слишком уж поспешно вышло, слишком горячо.
Тихон усмехнулся, но в глазах его было тепло.
— Я знаю, что не такая, — сказал он тихо. — Ты у нас другая. Я сразу заметил, как только вернулся. В толпе стоишь с васильками, смотришь так, будто я самый главный человек на свете. Думал, показалось мне. Мало ли кто на героев заглядывается.
— А вы и есть герой, — вырвалось у неё. — Все говорят. И медали у вас, и ранения…
— Ранения, — он усмехнулся и закатал левый рукав рубашки. Аглая ахнула — от локтя до плеча тянулся широкий багровый шрам, неровный, страшный, будто кто-то вспорол кожу и зашил на живую нитку. — Видела, какой я герой? Горел в танке дважды. Первый раз под Курском, второй — под Киевом. Во второй раз думал — всё, конец. Лезли через люк, а я последним остался, потому как стрелка своего прикрывал. Он из рации не вылезал, а я ему ноги разбитые перевязывал. Пока вытащил, весь бок обгорел. Хорошо, санитары подоспели.
Она смотрела на его шрам и не могла отвести взгляд. Хотелось прикоснуться, провести пальцами по этой грубой, изуродованной коже, но она боялась сделать шаг.
— Больно было? — спросила она шёпотом.
— Сначала не больно, — ответил он, опуская рукав. — Сначала страшно. А потом, когда понял, что жив, — такая радость накатила, что и боли не чувствовал. Мне тогда санитарка говорила: “Тихон, ты, главное, живи. Ради тех, кто дома ждёт”. Я и выжил. А теперь вот на тебя смотрю и думаю — правильно сделал, что не сгорел.
Аглая почувствовала, что щёки снова заливаются краской. Она отвернулась к реке, чтобы скрыть смущение.
— Вы красиво говорите, Тихон Лазаревич, — сказала она тихо. — Прямо как в книгах.
— Ничего я не красиво, — он подошёл ближе. — Я просто как есть говорю. Война меня научила одному — врать незачем. Всё равно завтра может не наступить. Так что лучше сегодня сказать то, что чувствуешь.
Он замолчал, и Аглая чувствовала, что он смотрит на неё, ждёт, что она повернётся. Она не смела. Боялась увидеть в его глазах то, чего ещё не готова была принять.
— Аглая, — позвал он. — Посмотри на меня.
Она медленно повернулась. Его лицо в закатном свете казалось высеченным из камня — твёрдое, мужественное, с ранними морщинками у глаз, которые оставила война. Но глаза — они были ясными, светлыми, с такой теплотой, что у Аглаи перехватило дыхание.
— Я тебя не тороплю, — сказал он. — И не требую ничего. Просто знай: я тебя очень ждал. Всю войну я возвращался домой и думал, что там пусто. Что никого у меня нет. А ты — вот ты стоишь, и я чувствую, что всё не зря.
— Тихон Лазаревич, — начала она, но он перебил её:
— Зови меня просто Тихон. Лазаревича оставь для председателя и для начальства. Для тебя я просто Тихон, поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, а по спине пробегали мурашки — не от холода, а оттого, что всё это казалось каким-то дивным сном.
Они просидели на берегу до темноты. Тихон рассказывал о войне, о товарищах, о том, как они шутили в окопах, чтобы не сойти с ума от страха. Аглая слушала, впитывая каждое слово, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то тёплое, большое, как тот закат, который медленно угасал над рекой.
Когда она вернулась домой, мать уже лежала на печи, но не спала.
— Ну что, нагулялась? — спросила Ульяна Тихоновна. — А я всё думала, не случилось ли чего.
— Всё хорошо, мам, — ответила Аглая, снимая шаль. — Я просто… я с Тихоном Лазаревичем сидела. С Зиминым.
Мать резко села на печи.
— С каким Зиминым? С тем, что с фронта вернулся?
— С ним, — Аглая опустила глаза.
— Господи, — перекрестилась Ульяна Тихоновна. — А чего это ты с ним делала? Он же тебя старше на десять лет.
— Мам, ну что ты начинаешь, — вздохнула Аглая. — Мы просто разговаривали. Он хороший человек. Он раненый, ордена у него, из самого пекла вернулся.
— Я не говорю, что плохой, — мать спустилась с печи и подошла к дочери. — Я говорю — осторожнее надо быть. Ты молодая, глупая. Он мужик взрослый, повидавший всякое. Вдруг он с тобой шутки шутит?
— Не шутит, — твёрдо сказала Аглая. — Я чувствую. Он серьёзно.
Ульяна Тихоновна посмотрела на дочь долгим взглядом, потом вздохнула и покачала головой.
— Ох, дочка, дочка… Ну гляди, не наделай глупостей. Твоя сестра вон в прошлом году так же бегала, думала, любовь на всю жизнь, а он взял и уехал в город, ни письма, ни весточки.
— Это Варвара была, — сказала Аглая. — А я — я другая. И Тихон другой.
— Дай-то бог, — ответила мать и снова полезла на печь. — Дай-то бог.
Часть третья. Свадьба
Три месяца ухаживаний — и деревня начала судачить. Сначала тихо, шёпотом, а потом уже и в голос: “Зимин Аглаю приметил”, “Видели их опять у реки”, “Скоро, поди, свадьба”.
Они и правда решили пожениться. Тихон пришёл к Ульяне Тихоновне без цветов, без гостинцев — просто переступил порог, снял картуз и сказал:
— Мать ваша, я за Аглаю свататься пришёл. Благословите, если не гневаетесь.
Ульяна Тихоновна смотрела на него и не знала, что сказать. Стоял перед ней мужик — плечистый, серьёзный, руки в мозолях, спина прямая, хоть и видно было, что намаялся он на войне. Не какой-нибудь прощелыга, а человек, у которого ордена на груди не за красивые глаза. И взгляд такой — чистый, открытый, без хитрости.
— Ты чего это, Тихон Лазаревич, — начала она. — Моя Аглая девка молодая, несмышлёная ещё. А ты в годах, ты повидал всякое…
— Потому и пришёл, что повидал, — сказал он. — Я знаю, чего хочу. И хочу я Аглаю. Не за себя, не для того чтобы она мне хозяйство вела — она мне нужна как человек. Для души.
Аглая стояла за печкой и слушала. Сердце колотилось, ладони вспотели. Она боялась, что мать скажет “нет”. Боялась, что Тихон развернётся и уйдёт. Но Ульяна Тихоновна выдержала паузу, вздохнула и сказала:
— Ну раз так, коли ты человек серьёзный… Ладно. Только дочку не обижай. Она у меня одна осталась. Варвара в городе, сын Еремей, он по хозяйству помогает, но дочка — это дочка.
— Не обижу, — коротко ответил Тихон. — Слово даю.
Свадьбу играли в сентябре, когда урожай убрали и можно было гулять не думая о работе. Вся деревня Глубокие Броды сошлась на улицу — столы вынесли прямо на траву, потому что в избе председателя Евсея Дорофеича, где обычно гуляли, было тесно. Музыкантов не нашлось, но дед Игнат играл на гармошке, и под его незатейливые переборы молодые плясали до самой ночи.
Аглая была в белом платье, которое сшила ей тётя из Верхнереченска — простое, без кружев, но так шло к её светлым волосам и зелёным глазам, что все бабы только ахали. Тихон — в тёмном костюме, который он привёз из города, с трофейными часами на запястье. Он смотрел на неё и улыбался, и в улыбке этой было столько счастья, что Аглая боялась расплакаться.
Еремей, её брат, подошёл к Тихону ближе к вечеру, когда все уже изрядно угостились. Он был навеселе, но не пьян, и смотрел на зятя с настороженной мужской ревностью.
— Слышь, Тихон, — сказал он, положив руку ему на плечо. — Ты там на войне мужиком был, я знаю. Но сестру — не тронь. Понял? Она у нас одна такая. Я за неё в огонь и в воду.
Тихон посмотрел на него — спокойно, без вызова.
— А ты думаешь, я хуже тебя сестру беречь буду? — спросил он. — Я её, считай, всю войну на руках носил. Мысленно. Каждый вечер в окопе вспоминал, что где-то есть она — Аглая, с васильками. И это меня держало.
— Ладно, — Еремей хлопнул его по плечу. — Верю. Смотри только.
Аглая видела этот разговор из угла. Ей стало тепло на душе — от того, что брат за неё переживает, и от того, как Тихон ответил. Она подошла к ним и взяла мужа под руку.
— Не ссорьтесь вы, — сказала она. — Сегодня мой день, и я хочу, чтобы он был счастливым.
— Так и есть, — ответил Тихон и поцеловал её в лоб, при всех. — Так и есть, Аглаюшка.
Часть четвёртая. Три месяца счастья
После свадьбы они жили в доме Тихона — том самом, который покосился без хозяйского глаза. Аглая взялась за него с такой энергией, что соседи только дивились. Она белила стены, чинила забор, сажала в палисаднике цветы. Тихон помогал, чем мог — стругал, пилил, чинил крышу, пока однажды вечером не сказал:
— Хватит с меня ремонта. Пойдём завтра на реку, вспомним, как встретились.
Они пошли на закате, как в тот самый вечер. Аглая сидела на берегу, Тихон рядом, и молчал, глядя на воду. Потом взял её за руку и сказал:
— Я тебя люблю. Знаешь ведь?
— Знаю, — ответила она, краснея, как девчонка. — И я тебя.
— Хорошо, — он усмехнулся. — А то я боялся, что ты меня за ордена взяла, не за душу.
— Тишка, ну что ты, — она нахмурилась. — Не говори так. Я за тебя пошла, а не за твои медали.
— Ладно, ладно, — он поцеловал её в висок. — Верю.
Он никогда не называл её по-другому. Только Аглаюшка или Глашенька. А она — Тишка, и это имя закрепилось за ним так, что даже соседи иногда так его кликали.
Жили они хорошо. Тихон работал в колхозе — помогал восстанавливать тракторы, которые стояли во дворе ржавыми остовьями. Он всё собирался в город ехать на курсы, как обещал председатель, но всё откладывал — то ремонт, то сенокос, то ещё что-то.
Аглая по хозяйству управлялась быстро, наловчилась. Корову держали, кур, огород большой. Ульяна Тихоновна приходила помогать, хотя и ворчала, что дочь к мужику переселилась, а не к ней, матери.
Счастье было таким обыкновенным — без высоких слов, без громких событий. Просто утро: Тихон встаёт затемно, целует её в щёку и уходит на работу. Она провожает его у дверей, заваривает чай, потом идёт доить корову. Вечером он возвращается, уставший, пахнущий соляркой и потом, но всегда с улыбкой. Ужинают вместе, разговаривают, а потом выходят на крыльцо — глядеть на звёзды и молчать. И это молчание было полнее любых слов.
Однажды, в конце октября, Аглая почувствовала странную слабость. Утром поднялась, а голова кружится, тошнота подкатывает. Она не сказала Тихону, но когда через неделю повторилось, она поняла.
Она ждала ребёнка.
Побежала к матери — та сидела на лавке, перебирала гречку.
— Мам, — зашептала Аглая, — мам, я, кажется…
— Что? — подняла глаза Ульяна Тихоновна. И вдруг сама догадалась. — Ой, Господи. Да ты что?
— Тихону не говорила ещё. Хочу сюрприз сделать.
Ульяна Тихоновна обняла дочь, и слёзы навернулись на глаза.
— Доченька моя, — прошептала она. — Внук у меня будет. Слава тебе, Господи.
Аглая пришла домой вся светясь. Тихон возился во дворе — прилаживал новые доски на сарай. Она подошла сзади, обняла за пояс и уткнулась носом в спину.
— Тишка, — прошептала она. — У нас будет ребёнок.
Он замер. Инструмент выпал из рук. Он медленно обернулся и посмотрел на неё так, как смотрят на чудо.
— Что? — переспросил он. — Ты серьёзно?
— Серьёзно, — она улыбнулась. — Я жду.
Тихон подхватил её на руки и закружил по двору, хохоча как мальчишка. Аглая визжала, обхватив его за шею, а соседи выглядывали из окон и улыбались.
— Тишка, поставь, сейчас уронишь! — кричала она.
— Не уроню, — он поставил её, но не отпустил. — Никогда не уроню. Ни тебя, ни нашего ребёнка.
И в тот момент, глядя на его счастливое лицо, Аглая думала, что жизнь её удалась. Что всё, что было — война, голод, трудности — позади. Теперь будет только светлая полоса. И долгая. Самая долгая.
Часть пятая. Та ночь
Так бы оно и было, если бы не тот ноябрьский вечер, когда Тихон поехал на станцию Полуяново за семенами. Председатель дал ему подводу — старую лошадь, которая еле ноги перебирала, но других не было. Перед уходом Тихон подошёл к Аглае, обнял.
— Я к вечеру вернусь, — сказал он. — Ты не скучай. Я тебе гостинец привезу. Обещал же шаль оренбургскую.
— Привези, — улыбнулась она. — Я буду ждать. Только осторожнее, Тишка. Дорога плохая, лужи после дождя.
— Ничего, — он махнул рукой. — Я в окопах и не такое видел. По грязи проеду.
Он ушёл. Аглая проводила его до ворот и долго смотрела вслед, пока повозка не скрылась за поворотом. В груди было тепло и спокойно — она знала, что он вернётся, потому что он всегда возвращался.
День тянулся медленно. Аглая занималась делами — накормила скотину, прибралась в избе, сварила суп, чтобы муж вернулся, а ужин на столе. Вечером села у окна, глядя на дорогу, и ждала. Ждала до самой ночи.
Тихон не вернулся.
Аглая сначала не волновалась — мало ли что, лошадь могла захромать, или он решил заночевать у кого-то из знакомых на станции. Но когда часы пробили полночь, а его всё не было, она накинула шаль и побежала к матери.
— Мам, — ворвалась она в избу, — мам, Тихон не вернулся. Он уехал за семенами и до сих пор нет.
Ульяна Тихоновна поднялась с печи, глянула на перепуганную дочь.
— Небось, задержался чего, — сказала она, но голос её дрогнул. — Ты не волнуйся, Глашенька. Поутру приедет.
Но утром Тихон не приехал. И в полдень не приехал. И к вечеру, когда Аглая уже не находила себе места, в дверь постучали.
На пороге стоял Еремей, бледный, с перекошенным лицом. Он держал в руках картуз и мял его, не глядя сестре в глаза.
— Глаша, — сказал он хрипло. — Ты садись. Сядь, говорю.
— Что случилось? — она схватила его за руки. — Где Тихон?
— Его нашли, — Еремей зажмурился. — Сегодня утром. В лесу, недалеко от станции. Он… Глашенька, он мёртв.
Аглая не закричала. Не упала. Она просто села на лавку и уставилась в одну точку. Губы её шевелились, но не издавали ни звука. Еремей опустился перед ней на колени.
— Его убили, — сказал он тихо. — В спину выстрелили. Из обреза. Возле него нашли подводу, лошадь развязалась и ушла в лес. Всё, что у него было, — пропало. И шаль твоя, и деньги, и семена.
— Кто? — спросила Аглая голосом, который не был похож на её собственный. — Кто осмелился?
— Не знаю, — Еремей покачал головой. — Евсей Дорофеич сказал, приедут из города. Будут искать. Но ты пойми, там лес, станция рядом, народу много. Может, бандиты какие.
Аглая молчала. Она смотрела в окно, где моросил мелкий ноябрьский дождь, и не чувствовала ничего. Только внутри, где ещё вчера билось маленькое сердечко её ребёнка, теперь была пустота. Холодная, ледяная пустота.
Часть шестая. Похороны
В день похорон всё село вышло на погост. Аглаю вела под руки мать и Еремей, потому что сама она едва переставляла ноги. Чёрный платок сползал с головы, но она не замечала.
Она смотрела на гроб, обитый красной тканью, и не могла понять, как это случилось. Только вчера он целовал её в щёку и обещал привезти шаль. А теперь лежит там, бледный, неподвижный, с руками, сложенными на груди.
В толпе шептались:
— И за что такого человека убили? Войну прошёл, живым вернулся, а тут…
— Бандиты, говорят, на станции объявились. Может, он с ними столкнулся.
— А может, кто из наших… — кто-то сказал это шёпотом, но Аглая услышала.
Она подняла голову и обвела взглядом собравшихся. Соседи, родственники, председатель Евсей Дорофеич, следователь из Верхнереченска в сером пальто. Все смотрели на неё с жалостью, но ей почему-то захотелось закричать на них. Зачем вы смотрите? Что вы видите? Вы видите вдову, но вы не видите меня. Не видите, что я умерла вместе с ним.
Когда гроб опустили в землю, Аглая сделала шаг вперёд и упала на колени. Руки вцепились в глину, ногти сломались, но она не чувствовала боли.
— Тишка, — прошептала она. — Тишка, как же так? Мы же только начали. Ребёнок у нас должен родиться. Ты говорил, будешь его на руках носить.
Голос сорвался, и она заплакала — первый раз с того момента, как узнала. Слёзы текли по щекам, смешивались с грязью, капали на свежую могилу.
Еремей подошёл и попытался поднять её.
— Глашенька, пойдём, — сказал он, сглатывая комок в горле. — Не надо больше. Ты себя убиваешь и ребёнка. Завтра у тебя день рождения, тебе двадцать исполняется, а ты тут…
— Какой день рождения? — она подняла на него мокрое лицо. — Без него нет никакого дня рождения. Без него ничего нет.
Он помог ей встать, повёл к телеге, на которой они приехали на погост. Аглая шла и оглядывалась на могилу, пока та не скрылась за берёзами.
Часть седьмая. Дознание
На следующий день в сельсовете следователь допрашивал всех, кто мог знать что-то о гибели Тихона Зимина. Допрос проходил в тесной комнате, где пахло махоркой и сыростью. Аглая сидела на табуретке, сложив руки на коленях, и смотрела в пол.
— Аглая Лазаревна, — следователь листал бумаги. — Как давно вы замужем за Тихоном?
— Три месяца, — ответила она безжизненным голосом.
— Знали ли вы о том, что у мужа могли быть враги? Может, он с кем-то ссорился, говорил о долгах?
— Нет, — покачала она головой. — Он ни с кем не ссорился. Он был хорошим человеком, все его уважали. Долгов не было. Мы жили скромно, но нам хватало. Он копил на новую корову и на шаль мне. Всё честно.
— А почему он поехал за семенами именно в тот вечер? Кто его послал?
— Евсей Дорофеич, председатель, — она подняла глаза. — Он сказал, что семена срочно нужны, потому что весной сеять нечем. Тихон и поехал.
Следователь что-то записал.
— Евсей Дорофеич подтвердил, что посылал его. Но почему он отправил его одного, в темноте, на неспокойную дорогу?
— Не знаю, — Аглая пожала плечами. — Я спросила у Тишки, он сказал, что поехал, потому что надо. Он всегда делал то, что надо.
Она замолчала и вдруг почувствовала странное беспокойство. Слова следователя заставили её задуматься. Действительно, почему председатель отправил Тихона одного, в ноябрьскую непогоду, на старой лошади, по разбитой дороге? Раньше он таких поручений не давал. Всегда посылал Еремея или кого-то из мужиков, кто помоложе, пошустрее. А тут — Тихона. И именно в тот вечер, когда Аглая не хотела его отпускать.
Она поделилась этими мыслями с Еремеем вечером, за ужином. Он сидел за столом, нахмурившись, и вертел в пальцах ложку.
— Евсей Дорофеич — мужик хитрый, — сказал он задумчиво. — Мог и подставить. Но зачем? Ему от этого какая выгода?
— Не знаю, — Аглая прижала руки к животу. — Но что-то мне подсказывает, что всё не так просто. Слишком уж подозрительно.
Еремей хотел что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали. На пороге стоял участковый — пожилой усатый дядька с грустным лицом.
— Аглая Лазаревна, — сказал он. — У нас есть новости. Следователь просит вас прийти завтра в сельсовет. Появился свидетель.
— Свидетель? — она вскочила. — Что за свидетель?
— Говорят, нашли старуху, которая видела ту ночь, когда убили вашего мужа. Она из соседней деревни возвращалась, шла лесом и заметила кого-то. Вы не волнуйтесь, разберёмся.
Он ушёл, а Аглая долго сидела неподвижно. Внутри неё росла странная надежда — смешанная со страхом. А вдруг правда откроется? А вдруг найдут того, кто лишил её счастья?
Часть восьмая. Показания старухи
В сельсовете было тесно. Собрались все, кто имел отношение к делу: следователь, участковый, председатель Евсей Дорофеич, Еремей, несколько мужиков из деревни. В углу, на лавке, сидела сморщенная старуха с палкой и платком, повязанным на манер монахини.
— Рассказывайте, бабушка, — сказал следователь. — Что вы видели в ту ночь.
Старуха покашляла, поправила платок и заговорила сиплым голосом:
— Иду я, значится, лесом. Дорога, сами знаете, через лесную чащу, минуя станцию Полуяново. Там тропа есть, я ей всегда хожу, когда к дочери в гости наведываюсь. Ну, иду, тихо, дождик моросит, темно хоть глаз выколи. И вдруг вижу — у старого дуба, где корни наружу, стоит телега. И лошадь рядом. Я подумала, заблудился кто-то. Хотела подойти, спросить, не нужна ли помощь, как вдруг слышу — голоса.
— Чьи голоса? — перебил следователь.
— Мужики. Двое. Один говорит: “Всё, Тихон, приехал”. А другой, басом таким: “Зачем ты поехал, я ж тебя просил не лезть”. И потом — хлопок. Я испугалась, присела за кусты, смотрю. Вижу только силуэты. Один упал, а другой нагнулся над ним, потом что-то поднял и ушёл в сторону станции.
— Вы узнали голоса? — спросил следователь, и Аглая заметила, как побледнел Евсей Дорофеич.
— Нет, — старуха покачала головой. — Темно было, я не разглядела. Но тот, что говорил басом, мне показался знакомым. Как будто я его слышала в нашей деревне.
— В Глубоких Бродах? — спросил участковый.
— Да, — подтвердила старуха. — Я часто там бываю, у меня кума живёт, Анфиса Терентьевна. Может, слышала его голос на сходке или когда мимо дома проходила.
Следователь посмотрел на собравшихся. Аглая чувствовала, как у неё холодеют руки. Она перевела взгляд на председателя. Евсей Дорофеич стоял бледный и мял в руках картуз.
— Вы что-то хотите добавить, Евсей Дорофеич? — спросил следователь.
— Нет, — ответил тот слишком быстро. — Ничего не хочу. Мне непонятно, зачем меня спрашивают.
— Потому что вы отправили Тихона на станцию, — вмешалась Аглая, и голос её дрогнул. — Вы сказали, что семена нужны, что никто, кроме него, не может. Но почему? Почему вы не отправили Еремея? Или кого-то из молодых?
Евсей Дорофеич покраснел, как рак.
— Я что, виноват? — закричал он. — Я просто дал поручение. Кто ж знал, что на него нападут? Вы что, меня подозреваете?
— А вы не подозревайтесь, если не виноваты, — холодно сказал Еремей, подходя ближе. — И баба говорит, что голос узнала. Может, вы к станции той ночью ходили? Лошадь-то у вас была, я видел. Наутро она в стойле стояла мокрая.
Евсей Дорофеич пошатнулся, словно его ударили.
— Да как ты смеешь! — заорал он. — Ты, сопляк! Я председатель, я тебя из колхоза выгоню!
— Выгоняйте, — усмехнулся Еремей. — А я заявление в город напишу. У нас там связи есть.
Следователь поднял руку.
— Тихо, — сказал он. — Разберемся. Евсей Дорофеич, вы останетесь. Остальные могут идти. Аглая Лазаревна, вы тоже пока свободны.
Аглая вышла из сельсовета на улицу. Моросил холодный дождь, и она закуталась в платок, который остался от матери. Еремей шёл рядом и молчал. Наконец он сказал:
— Глашенька, ты как думаешь, это он? Председатель?
— Не знаю, — ответила она, глядя в серое небо. — Но что-то в нём изменилось. В его глазах. Он боится. И я должна узнать, чего он боится.
Часть девятая. Тайная встреча
Через два дня Аглая решила проследить за Евсеем Дорофеичем. Это было рискованно — она понимала, что если её заметят, будет беда. Но она не могла сидеть сложа руки. Нужно было знать правду, какой бы страшной она ни была.
Она спряталась за стогом сена у дороги, ведущей к дому председателя. Ждала долго, промокла до нитки, но наконец увидела, как Евсей Дорофеич вышел из калитки, оглянулся и быстрым шагом направился к лесу. Аглая бесшумно последовала за ним.
Он шёл по тропе, которую знал, видимо, с детства, и не оглядывался. Через полчаса он вышел на поляну, где стояла старая мельница. Там его ждал кто-то. Аглая притаилась за кустом.
Мужчина, сидевший на крыльце мельницы, был невысокого роста, сутулый, в старом пальто. Он курил, пуская кольца дыма.
— Ну, рассказывай, — сказал он, когда председатель подошёл. — Довыбирался ты, Евсей.
— Тихо ты, — зашипел председатель. — Слышал, что в сельсовете было? Бабка эта… она всё видела.
— А ты чего хотел? — усмехнулся мужчина. — Думал, лес все тайны скроет? Нет, Евсей, бывают свидетели даже у старых дубов.
— Зачем ты его убил? — вдруг спросил председатель, и голос его сорвался. — Зачем, я спрашиваю?! Я же просил тебя только запугать, отобрать письмо. А ты — стрелять.
— Письмо, — мужчина сплюнул. — Он бы всё равно не отдал его. Он кричал на всю дорогу, что поедет в город, что расскажет о наших делах. Ты знаешь, что он знал. Он видел, как мы с тобой на станции товар воровали. Он мог нас сдать.
Аглая замерла. В груди похолодело. Значит, Тихон знал о кражах. И они убили его, потому что боялись разоблачения.
— А теперь что делать? — голос председателя дрожал. — Следователь копает, старуха эту ночь не забудет. Меня уже на допрос вызывают, завтра опять в сельсовет.
— А ты молчи, — сказал мужчина, вставая. — Ничего не говори. И не ссылайся на меня. Я, если что, исчезну, как будто меня не было. А ты — ты выкручивайся, как знаешь.
Он затушил папиросу о перила и направился в глубь леса. Евсей Дорофеич постоял минуту, вытирая пот с лба, потом развернулся и побрёл обратно к деревне.
Аглая сидела в кустах, не в силах шевельнуться. Её трясло — от холода, от страха, от осознания того, что она только что услышала. Её Тихона убили не бандиты с большой дороги. Его убили свои. Те, кто работал с ним в одном колхозе, кто здоровался с ним за руку, кто пил на их свадьбе.
Она нашла в себе силы подняться и, шатаясь, побрела к дому. В избе её ждала мать.
— Где ты была, дочка? — спросила Ульяна Тихоновна. — Ты вся мокрая и дрожишь.
— Мам, — только и смогла выдохнуть Аглая. — Я знаю, кто убил Тихона.
Часть десятая. Разговор с братом
Еремей выслушал сестру, не перебивая. С каждым её словом его лицо становилось всё более мрачным. Когда она закончила, он сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Воровали товар на станции, — повторил он. — А Тихон им помешал. Конечно, ему ведь совесть не позволяла молчать, когда они обкрадывают народ, который и так голодный.
— Да, — Аглая вытерла слёзы. — Тихон всегда был честным. Он бы пошёл в город и рассказал. Они этого боялись.
— Евсей, паскуда, — Еремей ударил по столу. — И тот, второй, с мельницы. Кто это, ты узнала?
— Нет, — покачала головой Аглая. — Темно было, я не разглядела. Но голос — я его слышала. Может, завтра узнаю. Но боюсь, они догадаются, что я следила. Если Евсей заметил меня…
— Не должен был, — Еремей задумался. — Ты же говоришь, он не оглядывался. Но всё равно надо быть осторожнее. Я схожу завтра с участковым на ту мельницу. Может, там следы остались. Или окурки те самые. И потом — надо проверить список тех, кто работает на станции.
— А если они уже всё сожгли и уничтожили? — спросила Аглая.
— Тогда будем искать дальше, — твёрдо сказал брат. — Я не успокоюсь, пока не найду тех, кто погубил твоего мужа.
На следующий день Еремей ушёл рано утром. Аглая осталась одна в избе. Она сидела у окна и смотрела на дорогу, по которой когда-то уезжал Тихон. Прошла неделя, а следователь не объявлялся. Старуха-свидетельница исчезла — уехала к дочери в другой город, как она сказала. И это выглядело подозрительно.
— Странно, — подумала Аглая. — Слишком уж вовремя.
Вечером Еремей вернулся. Он был бледен и чем-то взволнован.
— Глаша, — сказал он, присаживаясь к столу. — Мы нашли на мельнице папиросы. Те самые, что курил тот, второй. И ещё… я нашёл в кармане его пальто вот это.
Он протянул ей небольшой сложенный листок. Аглая развернула его и обомлела. Это была записка, написанная рукой Тихона: “Если со мной что-то случится, ищите виновных среди тех, кто знает о кражах на станции Полуяново. Особенно председатель. Он знает всё. Твой Тихон”.
Она прижала бумагу к груди и заплакала.
Часть одиннадцатая. Правда
На следующий день в сельсовет вызвали Евсея Дорофеича. Следователь предъявил ему записку Тихона и папиросы с мельницы.
— Это ваши, Евсей Дорофеич? — спросил он, положив на стол окурок.
Председатель побледнел, но ответил твёрдо:
— Нет.
— А следы на окурке совпадают с вашими, — сказал следователь. — Мы уже проверили. И на мельнице нашли отпечатки сапог, которые тоже подходят к вашей обуви. И бабка ваша готова дать показания, её не запугали.
— Какую бабку? — вскрикнул председатель.
— Ту самую, — следователь усмехнулся. — Она не уезжала к дочери. Она сидит в соседней комнате и ждёт, чтобы вы всё рассказали сами.
Евсей Дорофеич сдался. Он опустил голову на руки и зарыдал.
— Я не хотел убивать, — проговорил он сквозь слёзы. — Я только хотел запугать его, чтобы он молчал о нашем деле. А тот, второй, он выхватил ружьё и выстрелил. Тихон упал, и я не смог остановить.
— Кто второй? — спросил следователь.
— Кузьма, — ответил председатель. — Он на станции работает, сторожем. Мы вместе с ним воровали мешки с мукой, сахаром. Тихон узнал, начал грозить, что в город поедет. Мы решили его перехватить. И всё пошло не по плану.
Аглая стояла в коридоре и слушала. Она думала, что ей станет легче от этой правды. Но легче не стало. Тихон был мёртв, и никакое признание не могло вернуть его. Она вышла из сельсовета и побрела на погост.
На могиле Тихона ещё не выросла трава. Она опустилась на колени и погладила холмик.
— Тишка, — прошептала она. — Ты знаешь, я нашла их. Их посадят. Они ответят. Но как же я без тебя? Как я буду рожать нашего ребёнка?
Ветер трепал её платок, и казалось, что издалека доносится знакомый голос, который шепчет: “Ты сильная, Аглаюшка. Ты всё сможешь”. Или это ей только казалось.
Она встала, поправила платок и пошла домой. Внутри неё росла жизнь, маленькое существо, которое должно появиться на свет. И ради него, ради Тихона, она должна была жить.
Часть двенадцатая. Эпилог
Прошло два года. Аглая родила сына, назвала его Тихоном, в честь отца. Мальчик рос крепким, смышлёным, и в его глазах был тот же свет, что горел у мужа. Она почти не плакала теперь — некогда было. Работала в колхозе, растила ребёнка, помогала матери.
Евсея Дорофеича и Кузьму судили. Приговорили к высшей мере. Аглая не пошла на суд. Ей не хотелось видеть их лица. Она простила, наверное, но не забыла.
Деревня Глубокие Броды потихоньку восстанавливалась, как и вся страна. Аглая иногда ходила на ту заводь, где они встретились с Тихоном, и сидела на берегу, глядя, как бежит вода. Течение уносило всё — плохое и хорошее, чёрное и белое. И она думала: “Вот так и жизнь. Нельзя остановить. Нельзя повернуть назад. Можно только идти вперёд — ради тех, кто рядом, и ради того, кто остался в сердце”.
Она смотрела на сына, который бегал по берегу и смеялся, и в груди разливалось тепло. Не то, что сжигало изнутри, когда она узнала о смерти мужа. А другое — тихое, светлое, как тот закат, который она видела в свой последний вечер с Тихоном.
Ведь жизнь продолжается. Даже когда кажется, что всё кончено. Она продолжается — в маленьких шагах, в глотке свежего воздуха, в звонком голосе сына, который зовёт её: “Мама! Смотри, какая бабочка!”.
Аглая оборачивалась и улыбалась, и в этой улыбке была вся её судьба — горькая и прекрасная, трагичная и живая, как сама жизнь в Глубоких Бродах, где вечно шумит река и ветер играет с полевыми ромашками.
