Дуня выслушала молча. Потом, когда управляющий ушёл, опустилась на лавку и долго сидела, глядя в одну точку на закопчённой стене. Рядом на полу, в деревянной зыбке, посапывал Егорушка. Ему уже почти два года, он начинал говорить отдельные слова, и каждое утро, когда Дуня открывала глаза, первое, что она видела, — его круглую голову с пушистыми, ещё светлыми волосами.
Она взяла сына на руки, прижала к себе так сильно, что он закряхтел и заворочался. Уткнулась носом в его макушку и замерла. Тихо, чтобы никто не услышал, она заплакала. Слёзы текли по щекам, капали на рубашонку малыша, но она не вытирала их.
— Егорушка, — шептала она. — Сынок мой.
В людской за стеной слышались голоса, кто-то гремел ухватом, смеялся. Обычная вечерняя суета. Никто не знал ещё, что Фома Лукич только что объявил ей приговор. Или знали, да помалкивали.
Мать пришла поздно, когда в избе уже зажгли лучину. Прасковья увидела заплаканное лицо дочери, и руки у неё задрожали.
— Сказал? — спросила она тихо.
Дуня кивнула, не поднимая головы.
— Маменька, они у меня Егора заберут. Я знаю. Меня отошлют в Вологодскую губернию, а его… его оставят здесь. Барин не захочет, чтобы я с собой увезла.
Прасковья опустилась рядом, обняла дочь. От неё пахло овчиной и квашеной капустой — вечными запахами людской.
— Дунюшка, ты не думай пока, — сказала она, хотя голос её дрожал. — Может, ещё обойдётся. Может, барин разрешит тебе с собой взять.
— Не разрешит, — Дуня мотнула головой. — Я его знаю. Он сына не любит. Он его для себя не желает, но и мне не отдаст. Помещичья гордость. Чтоб я, дворовая девка, с его кровью в Вологду уехала? Не бывать. Он его где-нибудь пристроит, в обучение отдаст или ещё что.
Она замолчала, прислушиваясь к дыханию сына. Тот спал, уткнувшись носом в её плечо, и иногда чмокал во сне.
— Я не отдам, — вдруг сказала Дуня. — Я убегу. Ночью. Возьму Егора и уйду.
— Куда? — спросила мать, и в голосе её послышался испуг. — Дунюшка, кругом леса, болота, до ближайшего города сорок вёрст. Тебя поймают в первый же день, засекут плетьми, а Егора отберут всё равно. Не делай глупостей.
— Значит, мне смириться? — подняла на неё глаза Дуня. — Как ты смирилась, когда отца моего на войну забрали, и он не вернулся? Как ты смирилась, когда меня барин взял? Сидеть и терпеть?
Прасковья не ответила. Она только погладила дочь по голове, как в детстве, и покачала головой.
Часть четырнадцатая. Разговор с барином
На следующий день Дуня решилась. Утром, когда Аркадий Платонович пил чай в столовой, она вошла без доклада, что было нарушением всех правил. Он поднял брови, но не рассердился — удивился скорее.
— Ты чего, Евдокия? Случилось что?
Она стояла у дверей, сжимая руками передник.
— Аркадий Платонович, — начала она, и голос её сорвался. — Я пришла просить вас. Не отсылайте меня. Или отсылайте, но позвольте сына с собой взять.
Барин помолчал, отставил чашку и сложил руки на столе.
— Евдокия, я уже всё решил, — сказал он спокойно, ровно, почти ласково. — Ты выходишь за Тихона, он человек надёжный. Он тебя не обидит. Вы поедете в Вологодскую губернию, там земли хорошие, и жить будете спокойно.
— А Егор? — она сделала шаг вперёд. — Что будет с Егором?
— Егор останется здесь, — ответил Аркадий Платонович. — Его определят в учение. Я распорядился, чтобы его обучили грамоте, а когда подрастёт, определят в контору или ещё куда. Он будет при деле.
— Он мой сын! — вырвалось у неё, и она сама испугалась своего голоса. — Я родила его, я выкормила, я ночей не спала. Как же вы можете отнять?
Аркадий Платонович поднялся. Лицо его стало жёстче, в глазах мелькнула сталь.
— Евдокия, — сказал он тихо, но от этого тихого голоса у неё по спине пробежал холодок. — Ты забываешься. Ты крепостная. И сын твой крепостной. И всё, что у тебя есть, — моё. Я тебя не прогоняю, я тебя пристраиваю, даю тебе мужа, даю тебе кров и пропитание. А ты смеешь торговаться?
Она смотрела на него, и в груди всё сжималось. Она знала, что он прав по закону. Знала, что любые её слёзы и мольбы — как вода с гуся.
— Простите, — выдавила она, опуская голову. — Я не хотела дерзости.
— Ступай, — сказал он, садясь обратно. — Готовься к свадьбе.
Она вышла, и в коридоре, привалившись спиной к холодной стене, долго стояла, закрыв глаза. Всё кончено. Сына у неё отнимут.
Часть пятнадцатая. Свадьба
Свадьба состоялась в марте 1847 года. По крестьянскому обычаю — скромно, в местной церкви, без особого размаха. Дуня стояла в белой рубахе, поверх которой был надет сарафан, и смотрела на человека, который должен был стать её мужем.
Тихон оказался мужиком лет тридцати, коренастым, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он работал кучером у Званцева и считался исправным работником. Не пил сильно, не буянил. Но в его взгляде, когда он искоса поглядывал на невесту, Дуня чувствовала что-то собственническое, почти звериное.
Она почти не помнила церемонию. Священник что-то бормотал, кадил, венчали их по всем правилам, но она стояла как деревянная. Только когда ей подали зажжённую свечу и она почувствовала её жар у пальцев, Дуня очнулась. Она смотрела на Тихона, и мысли её были не о нём — о Егоре, которого оставила в людской у матери.
После свадьбы был небольшой стол в доме управляющего — каша, пироги, брага. Тихон сидел рядом, пил, шутил с мужиками, а она молчала. Когда все разошлись, он подошёл к ней и сказал хрипловато:
— Ну что, жена. Пора.
Дуня знала, что этой ночи не избежать. Она ничего не сказала, позволила отвести себя в избу, которую им выделили на постой до отъезда. Там было темно и пахло прелой соломой. Тихон подошёл к ней, грубо обнял, потянулся губами. Она не сопротивлялась. Просто закрыла глаза и ушла в себя, как учила её мать: терпи, дочка, это наша доля.
Утром она лежала на лавке и смотрела в потолок, пока он собирался на конюшню.
— Собирай вещи, — сказал он на прощание. — Через неделю выезжаем.
Часть шестнадцатая. Прощание
За день до отъезда Дуня пришла к матери попрощаться. Прасковья сидела на лавке с Егором на коленях. Мальчик играл с деревянной лошадкой, которую вырезал для него дед-садовник, и что-то лепетал себе под нос.
— Мама! — крикнул он, увидев Дуню, и потянулся к ней.
Она подхватила его, прижала к себе так крепко, что он засмеялся, думал, что это игра. Она целовала его лицо, ручки, волосы, вдыхала его запах, пытаясь запомнить каждую чёрточку.
— Егорушка, — шептала она. — Сынок мой. Я тебя никогда не брошу. Я вернусь, слышишь? Я приду за тобой.
— Куда мама? — спросил он, нахмурившись.
— Мама поедет далеко, — сказала она. — Но она вернётся. Ты жди маму.
Прасковья не выдержала, заплакала в угол. Она знала, что это прощание, скорее всего, навсегда. Вологодская губерния далеко, а крепостных без разрешения не отпускают.
— Дунюшка, — сказала она. — Побереги себя. И если сможешь — не забывай нас. Пиши хоть изредка.
Дуня посадила сына на лавку, достала из-за пазухи маленький холщовый мешочек с наговорённой от сглаза бусинкой, которую когда-то дала ей мать. Она надела её на шнурок и повесила на шею Егору.
— Носи, — сказала она. — Это тебя обережёт.
Мальчик, не понимая, что происходит, кивнул и снова потянулся к игрушке. А Дуня ещё раз поцеловала его в макушку, встала и вышла из избы, не оглядываясь. Боялась, что если оглянется — не уйдёт, не выдержит.
Часть семнадцатая. Дорога
Дорога в Вологодскую губернию заняла почти две недели. Ехали на подводе, которую Тихон сам правил. Маршрут пролегал через уездные города, просёлочные тракты, где весенняя распутица превращала колёса в кучу грязи.
Первые дни они почти не разговаривали. Дуня сидела на тюках с вещами, укрывшись старым тулупом, и смотрела, как пролетают мимо берёзовые рощи, поля, деревеньки с покосившимися церквями. Она почти не ела, пила только воду. Тихон косился на неё, но молчал.
На третьей ночёвке в какой-то придорожной избе он подошёл к ней, когда она уже лежала на сене.
— Ты чего молчишь? — спросил он. — Не по нраву тебе муж?
— Всё по нраву, — ответила она глухо.
— Врёшь, — усмехнулся он. — Я вижу. Скучаешь по своему барскому баловню?
Она резко села, сверкнув глазами.
— Не смей так говорить о нём. И о моём сыне.
— Твой сын теперь не твой, — сказал Тихон, и в голосе его появилась неприятная насмешка. — Ты моя жена. И будешь делать то, что я скажу. Поняла?
Она не ответила. Отвернулась к стене, чувствуя, как в груди поднимается злоба, которую она не могла выплеснуть.
Тихон не стал её трогать той ночью. Он лёг на другой конец сеновала и скоро захрапел. А Дуня не спала до утра — всё думала, как же она будет жить с этим человеком.
Часть восемнадцатая. В новом имении
Имение Венедиктова, которое купил Званцев, оказалось убогим. Дом стоял в низине, сырой и мрачный, с прохудившейся крышей. Хозяйство пришло в запустение — скот почти не держали, поля заросли чертополохом. Барин, новый хозяин, приехал осенью и ещё не успел навести порядок. А пока он жил в Петербурге, управляющим там был местный приказчик, мужик суровый и неразговорчивый.
Тихона определили на конюшню, а Дуню — в дом, в горничные. Но здесь не было барских покоев, не было тонких постелей и французских романов. Здесь была грязь, холод и вечные капризы экономки, которая гоняла дворовых девок как собак.
Первые недели Дуня жила как в тумане. Она выполняла работу механически, не разговаривая ни с кем. Другие дворовые девушки смотрели на неё с недоверием — новенькая, молчаливая, с печальным лицом. Словно она не от мира сего. По ночам она плакала в подушку, стискивая зубы, чтобы никто не услышал. Егор, Егорушка, её сыночек. Ей снилось, что он бежит к ней по полю, а она не может до него дотянуться.
Тихон поначалу вёл себя сдержанно. Приходил по вечерам, молча ужинал, иногда даже пытался заговорить о хозяйстве. Но Дуня отвечала односложно. Он злился, хмурился, но руки не распускал. Пока.
Часть девятнадцатая. Первая ссора
Ссора случилась из-за пустяка. В конце апреля приехал управляющий из города, велел навести порядок на скотном дворе. Дуня отработала с утра до вечера, пришла измученная, с больной спиной. Тихон сидел на лавке и пил квас.
— Где ужин? — спросил он.
— Я не успела, — ответила она, снимая старый платок. — Была на скотном.
— А я, по-твоему, должен голодный сидеть? — он поднялся, и в голосе его послышалась злоба.
— Я сейчас согрею, — тихо сказала она и пошла к печи.
Но он не унимался. Он подошёл сзади, схватил её за плечо и резко развернул.
— Ты мне смотреть в глаза должна, когда говоришь! — заорал он. — А не вот так, как будто я пустое место!
Она посмотрела на него. В её взгляде не было страха — только усталость и отвращение. Он вдруг замахнулся и ударил её по лицу. Сильно, с размаху. Дуня пошатнулась, ударилась о печь и сползла на пол. Голова закружилась, во рту появился металлический привкус.
— Будешь знать, сука, — выдохнул он и, не взглянув на неё, вышел из избы.
Она лежала на полу, прижимая руку к щеке, и смотрела в потолок. Слёз не было. Только тупая боль и мысль: “Господи, за что мне это?”.
Утром она встала, умылась ледяной водой, чтобы унять опухоль, и пошла на работу. Соседки по избе видели синяк, но никто ничего не сказал — здесь бить жён было обычным делом. Она стала как все.
Часть двадцатая. Новые унижения
Тихон бил её часто. Иногда за дело, иногда просто так — когда выпьет лишнего или когда Дуня не успевала по хозяйству. Он бил по лицу, по телу, оставлял синяки, которые она прятала под платком. Она не плакала при нём, не просила пощады. Только сжимала зубы и молчала.
Вскоре она снова поняла, что беременна. Ей казалось, это последняя капля. Ребёнок от человека, которого она ненавидела, — как она сможет его родить и любить?
Она сказала Тихону только когда живот уже начал расти. Он посмотрел на неё, усмехнулся и сказал:
— Ну вот, смотри, не балуй. Родишь — кормить будешь.
Дуня не знала, что ей делать. Но однажды, когда она стояла на коленях, скребя пол в господском доме, одна мысль вдруг осенила её. Она могла бежать. Уйти ночью, через леса, как-то добраться до Знаменского-Званцева, найти мать и забрать Егора. Или хотя бы увидеть его. Своими глазами увидеть.
Она стала готовиться — тайком, ото всех. Собирала в узелок хлеб, соль, спички, тёплые вещи. Ждала подходящего момента.
Часть двадцать первая. Побег
В конце августа, когда ночи стали холодными, а дни короче, Дуня решилась. Тихон уехал в соседнюю деревню за сеном, должен был вернуться через три дня. Экономка отпустила её пораньше, и она, не заходя в избу, пошла по тропе, ведущей в лес.
Она шла быстро, почти бежала. У неё в руке был узелок, на плечах — старый полушубок. В лесу было темно, только луна светила сквозь кроны сосен. Дуня знала, что надо идти на юг, к большой дороге. Если повезёт — может, подсядет на попутную подводу.
Всю ночь она брела по бездорожью, проваливаясь в болотные кочки. Несколько раз падала, вставала, снова шла. Остановилась только под утро, когда ноги отказывались идти. Она прислонилась к дереву, перевела дух. В животе шевельнулся ребёнок. Она положила руку на живот, и вдруг её захлестнуло странное чувство. Этот ребёнок — от Тихона, но он не виноват. Он такой же заложник этой жизни, как и она.
— Прости меня, — прошептала она. — Я не могу оставить тебя здесь. Иди со мной.
Она пошла дальше.
Часть двадцать вторая. Поимка
Два дня она брела по лесам и просёлкам. Два дня почти не ела, пила воду из ручьёв. На третий день, когда она вышла к тракту, её заметили. Мужик на телеге, ехавший на ярмарку, увидел её — грязную, в порванной одежде, осунувшуюся. Она попросила подвезти, но мужик, поняв, что перед ним беглая крепостная, пообещал помочь, а сам довёз её до усадьбы управляющего.
Через час она сидела в кабинете приказчика, а перед ней стоял Тихон. Он вернулся раньше и уже знал о побеге. Его лицо было красным, кулаки сжаты.
— Убежать вздумала? — прорычал он. — Думала, снова к барину своему вернёшься?
Она молчала, опустив голову.
— Я тебя научу, — сказал он. — На всю жизнь запомнишь.
В тот вечер он избил её так, что она потеряла сознание. Очнулась она на полу, в темноте. Тело болело, в ушах звенело. Она с трудом доползла до лавки, легла и закрыла глаза.
Ребёнок в животе затих. Она испугалась, что потеряла его. Но через день он снова зашевелился — слабо, но жив был.
С того дня она перестала даже думать о побеге. Она поняла, что не сможет уйти. Ей некуда идти. И даже если бы она добралась до сына, что бы она сделала? Её бы схватили и вернули, а Егора могли бы наказать.
Она смирилась.
Часть двадцать третья. Рождение дочери
В ноябре 1847 года Дуня родила девочку. Роды были тяжёлыми, она кричала, звала мать, но рядом была только деревенская повитуха, старая и ворчливая. Тихон стоял за дверью и ждал.
Когда родилась девочка — маленькая, красненькая, с тёмным пушком на голове, — Дуня взяла её на руки и заплакала. Она не знала, что чувствовать. Ненависть к Тихону смешивалась с чем-то тёплым, что росло в груди, когда она смотрела на это крошечное существо. Её дочь. Её плоть.
Она назвала её Марфой. В честь бабушки, которая умерла ещё до её рождения.
Тихон, когда ему показали ребёнка, только буркнул:
— Девка. Ладно, хоть не мёртвая.
Он почти не занимался дочерью. Дуня кормила её, носила на руках, пела колыбельные. Марфушка была спокойной, почти не плакала. И в глазах её уже угадывались светлые, серые оттенки — как у Дуни.
Иногда, когда Тихон уходил на работу, Дуня садилась у окна, держа дочь на коленях, и смотрела на заснеженное поле. Она думала о Егоре. Вырос ли он? Здоров ли? Помнит ли мать? Она хотела написать письмо, но не знала, как отправить. Денег не было, грамотных среди дворовых почти не осталось, а если бы кто и написал, всё равно бы письмо перехватили.
Она замкнулась в себе. Перестала разговаривать с соседями, перестала жаловаться. Только молча делала свою работу и ждала.
Часть двадцать четвёртая. Слух о смерти
Весной 1849 года в имение пришла весть, что Аркадий Платонович Званцев скоропостижно скончался в Петербурге. Говорили, что удар случился за карточным столом, так и не успев составить завещание. Новость облетела все поместья, и в том числе Вологодскую губернию.
Дуня услышала об этом от экономки, которая шепнула ей на кухне.
— Слышь, Дуня, барин-то ваш, Званцев, помер. Теперь, говорят, имение наследникам отойдёт, а может, и крепостных продадут.
Дуня стояла с чугунком в руках и не могла пошевелиться. Званцев мёртв. Человек, который был её мучителем, её хозяином, отцом её сына, — мёртв. Она вдруг почувствовала странное облегчение. Но тут же её осенила другая мысль: а что с Егором? Кому он теперь принадлежит? И можно ли его выкупить? Надежда затрепетала в груди, но она боялась в неё верить.
Она поделилась этой мыслью с матерью — через знакомого обозника, который ехал в Знаменское. Она написала короткую записку: «Маменька, как там Егор? Слышала, барин помер. Может, теперь заберут меня к вам?» Обозник пообещал передать, но когда он вернулся через месяц, он привёз ответ от Прасковьи.
Мать писала, что Егор жив, здоров, его отдали в обучение к дьячку в соседнем селе. А сама она живёт по-прежнему, только стареет. И что наследники Званцева решили распродать часть крестьян, но пока не тронули её и Егора.
Дуня прочитала записку несколько раз и спрятала за пазуху. Значит, Егор жив. С ней не случилось ничего страшного. Она выжила, и он выжил. Теперь надо ждать.
Часть двадцать пятая. Новый барин
Осенью пришло известие о новых хозяевах. Имение Венедиктова перешло к племяннику покойного владельца — молодому человеку по фамилии Воронцов. Он приехал в конце сентября, с женой и кучей прислуги. Начал ремонтировать дом, разгонять старых управляющих, наводить свои порядки.
Дуня и Тихон оказались в штате — Тихон остался кучером, а Дуня по-прежнему работала в доме. Новый барин был странный: он не бил слуг, но был холоден и требователен. Говорил мало, но его молчание было тяжелее крика.
Дуня надеялась, что новый владелец будет снисходительнее. Однажды она решилась подойти к нему с просьбой.
Она застала его в кабинете, когда он разбирал бумаги.
— Ваше благородие, — начала она робко. — Я крепостная господина Званцева, выкупленная сюда. У меня остался сын в Знаменском. Можно ли мне получить разрешение съездить к нему? Или выкупить его?
Воронцов поднял на неё глаза. Бледное, аристократическое лицо его было бесстрастным.
— Сын? — переспросил он. — Кто отец?
— Покойный Аркадий Платонович, — едва слышно ответила она.
Барин нахмурился, потом сказал сухо:
— Это дело не простое. Ты моя крепостная, а сын — собственность другого имения. Требуется согласие владельца и выкупные бумаги. Я этим заниматься не буду. Если хочешь — пиши прошение в канцелярию.
Она не знала, как писать прошение. Куда идти, кого просить. Она вернулась в людскую и заплакала в подушку.
Часть двадцать шестая. Тихон пьёт
В 1850 году Тихон начал пить всерьёз. Раньше он выпивал по праздникам, но теперь стал запивать каждый вечер. Пил мутное самогонное пойло, которое гнал местный шинкарь. Пьяный, он становился невыносимым — бил Дуню уже без повода, мог ударить и Марфушку, которая тогда уже ходила и лепетала первые слова.
Однажды он так сильно ударил Дуню по голове, что она потеряла сознание и пролежала без памяти несколько часов. Марфушка сидела рядом и плакала, не понимая, что происходит с матерью. Когда Дуня очнулась, она поняла: она не выдержит больше. Или он убьёт её, или она убьёт его.
Она стала думать о том, что делать. Пойти к управляющему и пожаловаться? Это бесполезно — муж имеет право наказывать жену, это дело семейное. Бежать? Её поймают, накажут плетьми, и тогда Тихон её точно убьёт.
Оставалось одно: перетерпеть. Ради Марфушки. Ради Егора, который где-то там, далеко.
Часть двадцать седьмая. Марфушка растёт
Марфушка была полной противоположностью отцу. Она росла тоненькой, светловолосой, с серыми материнскими глазами. Добрая, тихая, всегда рядом с матерью, помогала по хозяйству с малых лет.
Дуня учила её всему, что знала сама: шить, прясть, печь хлеб. А по вечерам, когда Тихона не было, рассказывала сказки, которые помнила с детства. И про брата Егора, которого девочка никогда не видела.
— Мама, а где Егор? — спрашивала Марфушка.
— Там, далеко, — отвечала Дуня. — Но мы когда-нибудь увидимся.
— А когда?
— Скоро, — говорила она, но сама не верила в это.
Часть двадцать восьмая. Воля
В 1861 году пришла весть о воле. Александр Второй подписал манифест об отмене крепостного права. Новость облетела всю Россию. В имении Венедиктова слуги собрались в кучу, слушали, как управляющий читает указ. Кто-то плакал, кто-то смеялся, многие ничего не понимали.
Дуня стояла в толпе и не верила своим ушам. Воля. Свобода. Она больше не крепостная. Она может идти куда хочет. Она может найти сына.
Тихон тоже слушал, но не выражал никаких чувств. Он был стар, согнут работой и пьянством. Ему было всё равно. Дуня смотрела на него и не чувствовала ничего. Эта свобода не могла вернуть ей годы, украденные у неё. Не могла вернуть здоровье или ту молодость, которую она потратила на унижения. Но она давала ей надежду.
В тот же вечер, когда Тихон уснул, Дуня сидела у окна и смотрела на звёзды.
— Теперь я найду тебя, Егорушка, — прошептала она.
Часть двадцать девятая. Сборы
На следующий день она пошла к управляющему и сказала, что хочет покинуть имение. Тот равнодушно кивнул — теперь крестьяне были вольны идти куда пожелают. Тихон, когда узнал, не стал её держать. Он только усмехнулся:
— Уходи, куда хочешь. Но Марфу оставь. Она мне нужна.
— Нет, — твёрдо сказала Дуня. — Она пойдёт со мной.
— А я говорю — оставь! — заорал он, и в его глазах мелькнула та же злоба, что и раньше. — Ты думаешь, я тебя отпущу с пустыми руками?
Она стояла, сжав кулаки. Впервые она не боялась его. Она была свободна, и эта свобода давала ей силу.
— Я не оставлю дочь, — сказала она. — Если ты тронешь её, я пойду в суд. Теперь есть законы, и меня защитят.
Он смотрел на неё, и впервые в его взгляде мелькнула растерянность. Он не привык, чтобы ему перечили. Он замолчал и ушёл.
Часть тридцатая. Путь
Через неделю Дуня и Марфушка вышли из имения. Они шли пешком, с небольшим узелком вещей и несколькими рублями, которые Дуня скопила за долгие годы. Путь до Знаменского-Званцева был долгим — через леса, поля, города и деревни.
Они шли две недели. Ночевали у добрых людей, иногда в поле, если не было другой ночлежки. Марфушка, хоть и уставала, не жаловалась. Она держалась за материнскую руку и шла, веря, что в конце этого пути их ждёт брат.
Наконец они увидели знакомые места. Те же берёзы, тот же пруд, та же церковь на холме. Сердце Дуни колотилось так, что она боялась — оно выскочит из груди. Она подошла к старому барскому дому, но тот выглядел запущенным. Никто не жил в нём.
Она пошла в людскую. Там сидела старуха, которая когда-то была её соседкой.
— Тётя Дарья, — позвала Дуня. — Где моя мать? Где Прасковья?
Старуха подняла на неё мутные глаза и вдруг узнала.
— Дунюшка? Ты ли это? — она заплакала. — Мать твоя три года как померла. А Егор твой — он ушёл куда-то. В город, сказывали, на заработки. Мы не знаем, жив ли.
Дуня пошатнулась. Марфушка поддержала её под руку. Слёзы душили её, но она сдержалась.
— А где мне искать его?
— Не знаю, милая, — покачала головой старуха. — Не знаю.
Часть тридцать первая. Поиск
Дуня не сдалась. Она обошла все соседние сёла, все ближние города. Спрашивала про Егора Тихоновича — молодого парня, незаконнорождённого сына покойного помещика. Кто-то говорил, что видел его в Петербурге, кто-то — что он уехал в Москву, кто-то — что он умер.
Но она не верила в смерть. Она чувствовала, что он жив. Материнское сердце подсказывало ей.
Три года она искала. Работала в городе, убирала в чужих домах, стирала бельё, шила. Жила в съёмной каморке, деля её с Марфушкой. Деньги, которые она зарабатывала, откладывала на дорогу. Каждую свободную минуту она тратила на поиски.
И однажды, в холодный декабрьский вечер, когда она стояла на вокзале в Петербурге, разглядывая объявления, она увидела знакомое лицо. Высокий светловолосый парень, в солдатской шинели, с медалью на груди, стоял у кассы.
Она подошла ближе. Пригляделась. Сердце замерло. Те же глаза, тот же разрез бровей — её глаза. Она узнала его.
— Егор? — выдохнула она.
Он обернулся. Посмотрел на неё непонимающе.
— Простите? Мы не знакомы.
— Егорушка, — она заплакала, не сдерживаясь. — Это я, твоя мать. Евдокия.
Он смотрел на неё, и в его взгляде сначала было недоверие, потом что-то дрогнуло.
— Мама? — переспросил он хрипло.
Она кивнула, протянула руки, и он, наконец, обнял её. Так крепко, как она обнимала его когда-то в детстве, когда он был маленьким и беззащитным.
Они стояли посреди вокзала, и люди проходили мимо, не обращая внимания на двух плачущих людей. Это не имело значения. Они нашли друг друга. Через годы разлуки, через боль, через унижения.
Часть тридцать вторая. Новая жизнь
Егор уже три года жил в Петербурге, работал в железнодорожных мастерских, учился на слесаря. Он был взрослым самостоятельным человеком, но когда мать обняла его, он почувствовал себя тем маленьким мальчиком, который ждал её всё это время.
Он повёл её домой, в свою каморку на окраине города. Рассказал, что жил с бабушкой до её смерти, а потом ушёл, учился, работал, даже в армии служил. Он не знал о ней ничего, думал, что она умерла или забыла его.
— Я никогда не забывала, — сказала Дуня. — Каждый день, каждый час. Я искала тебя все эти годы.
Рядом стояла Марфушка, её дочь, его сестра. Она смотрела на брата с любопытством. Егор обнял и её.
— Вот мы и встретились, — сказал он.
Дуня осталась в Петербурге. Она поселилась с детьми, помогала по хозяйству, нянчила будущих внуков. Тихон она больше никогда не видела — он умер через год после её ухода, от пьянства и болезни. Она не плакала о нём.
Каждый раз, проходя мимо Невы, она вспоминала Знаменское-Званцево, ту весну, тот пруд, ту вербу. И свою молодость, которую у неё отняли, но которую она всё-таки вернула — в лице своих детей, их смехе, их голосах.
Она стояла у окна, глядя на вечерний город, и думала: может, и не было счастья, но был смысл. И он стоил всего.
Финал
История Дуни — это не история победы. Это история выживания. Она не победила помещика, не отомстила мужу, не вернула утраченное время. Но она сохранила себя. И нашла тех, кто был ей дорог.
В 1870 году, когда Марфушка вышла замуж, а Егор обзавёлся семьёй, Дуня часто сидела у печки, грела старые руки и смотрела на портрет отца, который когда-то вырезал для неё из дерева. Он был слепым, не умел говорить, но был честным и добрым человеком.
Всё, что она пережила, осталось внутри неё. Она не рассказывала внукам о Тихоне, о Званцеве. Она рассказывала только о том, как впервые увидела Егора — маленького, голосистого, и как он улыбнулся ей, когда она взяла его на руки.
— Помню, — говорила она, — я стояла у окна, и он тянул ручонки к свету. А я думала: вот это моё счастье. И оно никуда не делось.
Она замолкала, глядя вдаль. Внуки слушали, не перебивая.
А за окном шумел город, и жизнь продолжалась — та, которую она выстрадала и вымолила, капля за каплей, год за годом, в надежде на то, что когда-нибудь всё будет хорошо.
И было.
Хотя бы немного.
