Олег назвал сумму, и я на секунду перестала слышать шум ветра.
– Два миллиона триста сорок тысяч, – сказал он. – Это без мебели, без забора и без косметики. Только то, без чего дом нельзя оставлять на зиму. Электрика, перекрытие, кровля, отопление, нормальная вентиляция. Если делать поэтапно, можно растянуть, но я бы не советовал. У вас уже один раз сэкономили.
Я записала цифру в телефон. Потом ещё раз. Будто от повторения она могла уменьшиться.
– А если только самое необходимое? – спросила я.
– Самое необходимое и есть два триста. Можно, конечно, залатать одну стену и молиться, чтобы зима была сухая. Но вы же не за этим меня звали.
Я посмотрела на дом. Он стоял с раскрытой кровлей, как человек с непокрытой головой на морозе. Внутри пахло гарью и сыростью. На кухне до сих пор висела закопчённая занавеска, которую я почему-то не сняла. Мамина занавеска. Я купила её в первый год, когда мы только начали ремонт. Тогда мне казалось, что я успею всё: и дом поднять, и с семьёй мужа подружиться, и стать хорошей женой. Теперь мне казалось, что я успела только одно — узнать цену чужим словам.
– Нормальный вариант, – сказала я. – Делаем.
Олег кивнул и начал что-то отмечать в планшете. А я стояла и считала в голове: страховка, сбережения, кредит, ещё кредит, если понадобится. Мамины серёжки, которые я так и не носила. Две шкатулки. Старый мамин телефон, который я хранила в ящике. Всё это можно было продать. Всё это было неважно по сравнению с тем, что дом можно было спасти.
Через неделю страховая перевела деньги. Восемьсот двенадцать тысяч четыреста рублей. Ровно столько, сколько хватало на электрику и часть перекрытия. Оставалось больше полутора миллионов.
Андрей узнал сумму вечером. Он сидел на кухне нашей городской квартиры и крутил в руках чайную ложку. Ложка была старая, с витиеватой ручкой, из маминого набора. Я привезла её из дома после пожара, сама не зная зачем.
– Ира, – сказал он. – Может, продать?
Я не сразу поняла.
– Что продать?
– Дом. Участок. Как есть. Даже с пожаром. Найдётся кто-нибудь, кто возьмёт под снос или под дачу. Мы добавим, купим нормальную дачу в другом месте. Ближе к городу. Или вообще квартиру студию. Будем сдавать.
– Это мамин дом.
– Мамы нет, Ира.
Я посмотрела на него.
– Мамы нет. А дом есть. И он мой.
– Я не говорю, что не твой. Я говорю, что это бездонная бочка. Ты сама слышала, сколько он хочет. Два миллиона. Мы столько не зарабатываем.
– Я возьму кредит.
– Кредит? – Он отложил ложку. – Ты с ума сошла? На два миллиона? Под какой процент?
– Под нормальный. Я узнавала.
– Ты уже узнавала?
– Да.
– И когда ты успела?
– Вчера. Пока ты был у родителей.
Он замолчал. Я видела, как у него дёргается жилка на виске. Так бывало всегда, когда он злился, но не хотел признаваться.
– Ты должна была со мной посоветоваться.
– Я советовалась. Ты сказал: продать.
– Это тоже совет.
– Это не совет. Это отказ.
Он встал.
– Я не отказываюсь. Я предлагаю выход.
– Выход — продать мой дом, чтобы не решать проблему?
– Наш дом.
– Нет, Андрей. Наш дом — вот эта квартира. А тот дом — мой. Так сказал твой отец. Так сказала твоя мать. Так решили все. Я просто согласилась.
Он хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Ушёл в комнату и закрыл дверь. Я осталась на кухне с маминой ложкой в руке. За окном шёл дождь. Я думала о том, что если бы мама была жива, она бы, наверное, сказала: «Ира, не спорь. Делай». Мама всегда так говорила. Не спорь. Делай. А потом, когда всё будет готово, посмотришь, кто остался рядом.
Кредит я взяла в конце августа. Не два миллиона, а миллион двести. Остальное собрала по частям: продала мамины украшения, которые лежали в шкатулке, сдала старую машину, которую мы всё равно не использовали, отказалась от отпуска, перешла на удалёнку, чтобы не тратить на дорогу. Андрей не помогал. Он не отказывался прямо, но каждый раз, когда я заводила разговор о деньгах, у него находились другие дела.
– Я не могу, – говорил он. – У меня кредит на машину.
– У меня тоже теперь кредит.
– Это твой дом.
– Да. Мой.
Он не понимал, что эти слова больше не ранили. Они стали моей опорой. Мой дом. Моя ответственность. Мои правила.
Ремонт начался в сентябре. Олег привёл бригаду из четырёх человек. Они сняли остатки кровли, разобрали перекрытие, вынесли мусор. Я приезжала каждые выходные. Иногда брала отгулы. Жила в одной комнате на первом этаже, где сохранилась стена и окно. Поставила обогреватель, надувной матрас, электрический чайник. Готовила на плитке. Мылась в тазике. Это было неудобно, но честно. Впервые за много лет я чувствовала, что делаю что-то для себя.
Олег оказался не только прорабом, но и психологом. Он видел, как я выматываюсь, и не лез с сочувствием. Просто говорил:
– Ира, не гоните. Дом не убежит. Если вы сейчас сляжете, он останется таким же.
– Я не слягу.
– Все так говорят.
Он приносил мне кофе из термоса. Иногда мы сидели на перевёрнутых вёдрах и молчали. Он курил, я дышала. В эти минуты я не думала ни об Андрее, ни о его родителях. Я думала о том, какой будет кухня. Где будет стоять стол. Какие шторы я повешу. Мамины или новые. Я решила, что повешу и те, и другие. Пусть будут в разных комнатах. Пусть будет и прошлое, и будущее.
Родители Андрея не приехали ни разу. Галина Ивановна звонила дважды. Первый раз — узнать, не осталось ли в доме её банок. Я сказала, что банки стоят в сарае, можно забрать. Она сказала:
– Ой, Ирочка, сейчас столько дел. Может, ты сама привезёшь? Тебе же не сложно.
– Мне сложно.
– Что ты говоришь?
– Я говорю, что не привезу. Если нужны банки, приезжайте.
Она обиделась и положила трубку. Второй раз она позвонила в октябре, когда уже выпал первый снег.
– Ира, мы с папой хотели спросить. Ты там не замерзла? Дом-то без крыши.
– Крыша уже есть.
– Уже? Как быстро.
– Долго. Три месяца.
– Ну, слава богу. Слушай, а мы на Новый год думали к вам приехать. В город. Не в дом. В квартире же можно?
Я чуть не рассмеялась. Они ни разу не спросили, как я живу в разобранном доме. Не предложили помощь. Не спросили, хватает ли денег. Но на Новый год они готовы были приехать в городскую квартиру, которую я, между прочим, тоже содержала.
– В квартире ремонт, – соврала я. – Мы с Андреем живём у знакомых.
Это была неправда. Андрей жил в квартире. Я жила на даче. Но я не хотела объяснять.
– Ой, как неудобно, – сказала Галина Ивановна. – Ну ладно, тогда в следующем году.
В следующем году. Она уже планировала следующее лето. Я тогда ещё не знала, что через год Виктор Павлович снова попросит ключи.
Зимой я почти перестала бывать в городе. Дом стоял с новой кровлей, с новой проводкой, с утеплённым перекрытием. Олег сделал временное отопление — два конвектора и печь в одной комнате. Я жила в этой комнате. Спала на кровати, которую купила в комиссионке. Ела за складным столом. Работала за ноутбуком. Иногда ко мне приезжал Андрей. Он привозил продукты, сидел час, смотрел в телефон и уезжал. Ему было неуютно. Он не понимал, зачем я это делаю. Он не видел, как из-под старой штукатурки появляется кирпич. Как новая проводка ложится ровными линиями. Как дом начинает дышать.
А я видела. И с каждым днём во мне крепло чувство, которое я сначала боялась называть. Свобода. Не та свобода, когда никто не указывает. А та, когда ты сама знаешь, что выдержишь.
В феврале позвонила Вера, сестра Андрея.
– Ира, привет. Слушай, мы на майские хотим приехать. С детьми. На недельку. Можно?
Я стояла на кухне, где только что постелили плитку. Пахло клеем и цементом. За окном шёл снег.
– Вера, дом ещё не готов.
– Ну и что? Мы же не привередливые. Надувные матрасы привезём. Нам главное воздух.
– В доме нет воды.
– Как нет?
– Вода есть в скважине, но водопровод ещё не подключён. Туалет на улице. Душа нет. Кухни нет.
– А когда будет?
– К лету.
– Отлично! Значит, на майские ещё не будет, а на июль будет. Мы тогда на июль.
Я поняла, что она не слышит меня. Она слышит только свои планы. Я сказала:
– Вера, на июль тоже не факт.
– Почему?
– Потому что я пока не знаю, когда закончим. И потом, я хочу хотя бы одно лето провести в доме одна. Без гостей.
– Одна? Зачем?
– Чтобы просто пожить.
– Странная ты, Ира. Ладно, мы тогда в августе.
– Вера.
– Что?
– Я не могу обещать.
– Ты что, нас не пустишь?
– Я пока никого не пускаю. Дом в ремонте.
– Ну ты даёшь. Мы же родственники.
– Поэтому я говорю прямо. Когда дом будет готов, я скажу. Тогда и договоримся.
Она фыркнула и положила трубку. Через час позвонил Андрей.
– Ты что, Вере отказала?
– Я не отказала. Я сказала, что дом не готов.
– Она обиделась.
– Пусть обижается.
– Ира, это моя сестра.
– Это мой дом.
– Опять ты за своё.
– Андрей, я не хочу ссориться. Но если ты хочешь, чтобы я была удобной для всех, то я больше не буду. Я устала.
Он помолчал.
– Ты сильно изменилась.
– Да. И знаешь, что? Мне так лучше.
Весной ремонт пошёл быстрее. Олег предложил сделать кухню в скандинавском стиле — светлое дерево, белые стены, много полок. Я сначала сомневалась, но потом согласилась. Мне хотелось, чтобы дом не был похож на музей. Чтобы в нём можно было жить, а не бояться поставить чашку не на ту салфетку.
В апреле привезли кухонный гарнитур. Я сама выбрала плитку для фартука — мелкую, с зелёными крапинками. Мама любила зелёный. У неё было зелёное пальто, зелёная шаль, зелёная чашка. Я купила такую же чашку на блошином рынке. Поставила её на полку. И впервые за год заплакала. Не от жалости. От благодарности. Дом стоял. Дом жил. И я жила.
В мае позвонил Виктор Павлович. Я как раз была на участке. Сажала кусты вдоль забора. Телефон лежал на скамейке. Я увидела его имя и вытерла руки о штаны.
– Алло.
– Ира, здравствуй. – Голос у него был бодрый, как будто мы вчера пили чай. – Ну что, как дела? Дом достроила?
– Почти.
– Молодец. Слушай, мы с мамой решили на июль. С седьмого по двадцать первое. Как обычно. Ключи у Андрея возьмём или ты сама привезёшь?
Я села на скамейку. Солнце светило в глаза. Пахло свежей землёй.
– Виктор Павлович, ключей не будет.
Пауза.
– В смысле?
– В прямом. В июле я никого не принимаю.
– Как это никого? Мы же семья.
– Вы семья. Но дом мой. И я решаю, когда и кого приглашать.
– Ира, ты что, обиделась? За дом? Мы же говорили. Ты сама сказала, что вопрос закрыт.
– Я сказала, что вопрос закрыт. Вы сказали: после пожара сама выкручивайся. Я выкрутилась. Теперь это мой дом. И мои правила.
– Ира, не смеши меня. Мы шесть лет туда ездили.
– Вы шесть лет гостили. Бесплатно. Пользовались светом, водой, посудой, кроватями. Ни разу не спросили, удобно ли мне. А когда случилась беда, сказали, что это моя проблема.
– Так и есть. Дом твой.
– Так и есть. Поэтому теперь моя проблема — кого пускать. И я не пускаю.
– Это как-то по-свински.
– Возможно. Но по-свински было узнать, что у вас «лишних денег нет», когда речь шла о проводке, которую вы жгли кондиционерами и обогревателями.
– Мы не жгли!
– Вы не проверяли. И я не проверяла. Это мой дом. Я отвечаю. Но и решаю тоже я.
Он засопел. Я слышала, как на другом конце провода Галина Ивановна что-то спрашивает. Виктор Павлович прикрыл трубку рукой, но я всё равно разобрала:
– Она не даёт ключи.
– Как не даёт?
– Вот так.
Потом он снова заговорил со мной. Голос стал сухим.
– Ира, ты пожалеешь.
– Может быть. Но не об этом.
Он положил трубку. Я сидела на скамейке и смотрела на кусты, которые только что посадила. Они были маленькие, кривые, но живые. Я погладила один листик. Потом встала и пошла в дом. Мне нужно было закончить с фартуком.
Вечером позвонил Андрей. Он был у родителей. Я слышала по голосу, что он уже выслушал целую речь.
– Ира, ты зачем так с отцом?
– А что я сказала не так?
– Ты унизила его.
– Он год назад унизил меня. Но ты этого не заметил.
– Он старший. Ему можно.
– Мне нет. Мне нужно было молчать и платить.
– Ты стала злой.
– Нет. Я стала собственником.
– Он сказал, что ты выгнала его из дома.
– Я не выгоняла. Я не пустила. Разница есть.
– Он обиделся.
– Пусть обижается. Я тоже обижалась. Год. Пока ты сидел и молчал.
Андрей вздохнул.
– Может, пусть приедут? На неделю. Они же не чужие.
– Не чужие. Но дом мой. И я не против гостей. По приглашению. На выходные. С помощью. Но не на две недели и не с друзьями.
– Ты ставишь условия моей семье.
– Я ставлю условия в своём доме.
– А я? Я тут никто?
– Ты мой муж. Но дом мой. Так решили все. Включая тебя.
Он помолчал.
– Я не могу так жить.
– Я тоже не могла. Но как-то жила.
Он положил трубку. Я легла спать одна. Впервые за год мне не было страшно.
Через два дня он приехал. Привёз сумку. Я подумала, что он уходит. Но он поставил сумку в коридоре и сказал:
– Я останусь на выходные. Помогу.
Я не стала спрашивать, что изменилось. Просто кивнула.
– Хорошо. Завтра надо покрасить забор.
Он посмотрел на меня.
– Я не умею.
– Научишься.
Мы красили забор два дня. Он молчал, я молчала. На третий день он сказал:
– Отец звонил. Сказал, что я предал семью.
– А ты что?
– Я сказал, что создал свою.
Я опустила кисть. Посмотрела на него. Он был весь в зелёной краске. Смешной. Мой муж.
– Андрей, я не требую, чтобы ты выбирал. Я просто больше не могу быть удобной.
– Я знаю.
– Если ты хочешь, чтобы мы жили вместе, тебе придётся принять, что дом — мой. И правила — мои.
– А если я не приму?
– Тогда ты знаешь, где дверь.
Он долго смотрел на забор.
– Я не хочу уходить.
– Тогда оставайся. Но не как гость. Как муж.
Он кивнул.
– Хорошо.
Через неделю приехала Вера. Без предупреждения. С детьми. Я была на кухне, когда услышала звук машины. Выглянула в окно. Из старого «Соляриса» вылезали двое детей, Вера и её муж. Я вышла на крыльцо.
– Вера?
– Ира, привет! Мы решили всё-таки приехать. На один день. Дети соскучились.
Я посмотрела на её детей. Они уже бежали к саду.
– Вера, я не приглашала.
– Ну и что? Мы же не на две недели. Мы просто посмотрим.
– Вера, останови детей.
– Ты что, серьёзно?
– Да.
– Ира, мы уже приехали.
– Я вижу. Но я не готова принимать гостей.
– Ты просто мстишь.
– Нет. Я устала быть бесплатным администратором.
– Каким администратором?
– Который моет полы после вас, выносит мусор, ищет шампуры, меняет постельное, платит за воду и свет.
– Мы оставляли деньги на свет.
– Вы оставляли тысячу. Свет выходил на четыре. И я не про деньги. Я про то, что вы не спрашивали.
– Ладно. Мы приедем в августе.
– Нет. В августе я занята.
– Чем?
– Отдыхом. В своём доме. Одна.
Вера покраснела. Её муж молчал. Дети стояли у калитки и не понимали, почему мама злится. Мне было жаль их. Но я не могла снова отступить. Если бы я пустила их сейчас, всё вернулось бы. Сначала один день. Потом выходные. Потом две недели. Потом друзья. Потом рыбалка. Потом «мы же семья».
– Вера, я не враг. Но я не могу жить так, как раньше. Если вы хотите приехать, позвоните за неделю. Я скажу, можно или нет. Если можно, приезжайте. Но не сюрпризом.
Она села в машину и хлопнула дверью. Дети заплакали. Я стояла на крыльце и смотрела, как машина уезжает. Мне было тяжело. Но я не чувствовала вины. Только усталость.
Летом дом был готов. Олег привёз последнюю партию мебели. Мы поставили кухню, повесили шторы, застелили кровати. Я купила новый чайник и старый самовар. На террасе поставила плетёное кресло. В саду выросли кусты, которые я посадила весной. Они уже не казались кривыми. Они цвели.
В июле мы с Андреем впервые остались в доме одни. Он взял отпуск. Мы ничего не делали. Просто жили. Утром пили кофе на террасе. Днём читали. Вечером смотрели на закат. Иногда приходил Олег, приносил рыбу. Мы жарили её на улице. Пили вино. Смеялись. Андрей впервые сказал:
– Я понимаю, почему ты не хотела продавать.
– Правда?
– Да. Здесь чувствуется мама.
Я кивнула.
– Она всегда говорила: «Дом должен быть живым».
– Он живой.
В августе позвонил Виктор Павлович. Я не хотела брать трубку, но Андрей сказал:
– Возьми. Я рядом.
Я взяла.
– Алло.
– Ира, здравствуй. – Голос был тихий. – Мы тут подумали. Может, мы можем приехать? На три дня. В сентябре. Свои продукты привезём. Я помогу с забором.
Я посмотрела на Андрея. Он кивнул.
– Можно, – сказала я. – Но с условиями.
– Какими?
– Вы приезжаете как гости. Не как хозяева. Не берёте ключи без спроса. Не приводите друзей. Не остаётесь дольше, чем договорились. И помогаете по дому.
Он помолчал.
– Хорошо.
– И ещё. Если вы приедете, я не хочу слышать ни одного слова о том, что я что-то должна. Ни вам, ни Галине Ивановне.
– Хорошо.
– Тогда приезжайте.
Он приехал в сентябре. С женой. С тремя банками варенья и ящиком картошки. Он починил калитку. Она помыла окна. Они не сказали ни слова упрёка. Вечером мы сидели на террасе. Виктор Павлович смотрел на дом и сказал:
– Хорошо получилось.
– Да.
– Ты молодец, Ира.
Я не ответила. Просто налила ему чай.
Через год после пожара, когда он снова попросил ключи, я сказала «нет». И это «нет» стало не концом семьи, а началом новой жизни. Жизни, в которой я не обязана выкручиваться в одиночку. Жизни, в которой мой дом — это мой дом. И ключи от него лежат только у меня.
