На парковке у меня подкосились ноги
Мы приехали на час раньше, чтобы успеть найти место, поздравить внука, может, посидеть где‑нибудь в кафешке рядом. Я даже торт испекла — «Наполеон», его любимый, по маминому рецепту. Дед ругался, что торт в автобусе помнётся, но я упаковала в три коробки, перевязала ленточкой.
— Зря мы без звонка, — сказал Николай, когда мы вышли на парковке у универа. — Может, он занят? Может, у них только для своих?
— Мы и есть свои, — ответила я, хотя внутри уже всё сжалось.
Мы не получили приглашения. Вообще никакого. Ни письма, ни открытки, ни звонка. За три дня до выпуска я сама позвонила Димке:
— Сынок, а когда церемония? Мы с дедом хотели приехать, поздравить.
— Да не надо, бабуль, — ответил он. — Там всё строго, только для родителей и официальных гостей. И потом, я сам к вам приеду на выходные.
— Ну, может, мы хоть посмотрим издалека? Мы тихо, мы…
— Бабуль, не надо. Правда. Всё сложно.
Он бросил трубку так быстро, что я не успела сказать главное: «Мы гордимся тобой».
Мы с дедом посовещались и решили: поедем. Тайком. Просто посмотрим. Может, в толпе постоим, помашем рукой. Торт уж больно хотелось вручить. И конверт с деньгами — последние, что отложили, тридцать тысяч. Копейка в копейку, на похороны собирали, но внук важнее.
Теперь я стояла на парковке и смотрела.
Он выходил из машины, которой у нас не могло быть
Чёрный джип. Новый, блестящий, с тонированными стёклами. Из него вылез Димка — в дорогом костюме, с букетом алых роз, под руку с девушкой в длинном платье.
А следом — его мать, наша дочь Ирка, которую мы не видели два года. И её муж, тот самый, который назвал нас «нищебродами» на прошлом Новом годе.
Димка смеялся, поправлял галстук, что‑то рассказывал. Девушка закатила глаза, потом чмокнула его в щёку.
Николай схватил меня за локоть. Сильно, до боли.
— Ты видишь? — прошептал он. — Ты это видишь?
Я видела. И не могла отвести взгляд.
Димка заметил нас метрах в десяти. Сначала улыбнулся, потом лицо перекосило — то ли испуг, то ли злость. Он отпустил руку девушки, что‑то быстро сказал ей и пошёл к нам. Неспешно так, будто не хотел, чтобы другие заметили.
— Бабуль, дед… вы чего? Я же сказал — не надо!
— Мы только поздравить, — голос у меня сел. — Сынок, мы тихонечко, мы…
— Не надо тихонечко! — зашипел он. — Здесь родители моей невесты, понимаете? Её отец — замминистра! И если они увидят каких‑то стариков, которые будут мне медаль вешать…
Он не договорил.
Николай молча развернулся и пошёл к скамейке у входа. Сел, опустил голову. Я осталась стоять с тортом в руках.
— Дим, мы же тебя растили, — сказала я тихо. — Мы на тебя всё положили. Ты забыл?
— Бабуль, ну что ты начинаешь? Я никого не забыл. Просто сейчас не время. Вы приходите завтра, в общежитие, я вас встречу. Ладно?
Он говорил это, но глазами смотрел за мою спину — туда, где его невеста с матерью и замминистром уже направлялись к главному входу.
— Ладно, — кивнула я. — Иди. Мы не помешаем.
Димка уже бежал к ним. Даже не обернулся.
Мы остались сидеть на скамейке
Николай молчал. Я смотрела на торт — крем немного поплыл от жары, ленточка развязалась. Хотелось разрыдаться, но сил не было.
— Пойдём, — сказал дед через десять минут. — Чего мы тут сидим? Не нужны мы ему.
— А деньги? А торт?
— Деньги себе оставь. А торт… хочешь, съедим на вокзале. С чаем.
Я покачала головой. Встала. Мы побрели к выходу с парковки. И тут услышали голос — звонкий, с таким столичным выговором:
— Дима, а это что за люди? Ты их знаешь?
Димка стоял у входа с тем самым замминистром — высоким, седым, в дорогом пиджаке. Невеста смотрела на нас с таким видом, будто мы мусор на асфальте.
— Это… соседи, — быстро сказал Димка. — Из деревни. Проходили мимо.
Замминистр кивнул, будто всё понял, и повернулся к Димке спиной.
Я хотела крикнуть. Сказать: «Мы не соседи! Я его выкормила, когда мать бросила! Я его в школу собирала! Мы из‑за него в долгах по уши!»
Но не крикнула.
Только посмотрела на Димку. Он стоял, опустив глаза, и теребил край пиджака.
— Соседи, так соседи, — сказала я громко. — Бывай, сосед.
И мы пошли.
Два года до этого. И десять лет до этого.
Мы вырастили Ирку — нашу дочь. Она в шестнадцать родила Димку, бросила его на нас и уехала в город «строить карьеру». Мы тогда жили в маленькой двухкомнатной, дед работал сварщиком, я — уборщицей в школе.
Димку мы не сдали в интернат. Хотя все соседи советовали: «Куда вам, старикам, ребёнок? Отдайте в детдом, а лучше — матери».
Но мать приезжала раз в год, на денёк, с подарками из «Магнита» и быстро сбегала. Димка плакал, уткнувшись мне в плечо: «Бабуль, а почему мама не хочет жить с нами?»
Я не знала, что ответить.
Потом Ирка вышла замуж за того самого — с деньгами, с квартирой в городе. И вдруг вспомнила про сына.
— Мам, он должен учиться в престижном вузе, — заявила она по телефону. — Я нашла платное место. Оплатите половину.
— Половину? — переспросил дед, когда я передала разговор. — А сама она?
— У неё, говорит, кредит на ремонт.
Мы влезли в долги. Оформили кредит на триста тысяч, потом ещё на двести, потом заняли у соседей, у дальних родственников, у кого могли. Димка уехал в город, поступил на экономический. Звонил редко, в основном когда деньги кончались.
— Бабуль, у меня стипендия маленькая, а жильё дорогое. Не можем мы в общаге, там быдло одно.
— Так вы же с мамой в городе, она бы…
— Мама занята. У неё своя жизнь.
Своя жизнь. А у нас — кредиты и надежда, что внук выучится, станет человеком, и мы на старости лет будем спокойны.
Пять лет мы платили. Отказывали себе во всём. Дед до последнего работал — пока руки держали инструмент. Я подрабатывала нянькой у соседей, мыла подъезды, брала любую халтуру.
Иногда звонила Ирка: «Как там Димка? Вы не забыли перевести ему на карту?»
Не забыли. Мы никогда не забывали.
День выпуска. Час спустя.
На вокзале мы сели в зал ожидания. Николай купил два стакана чая и пачку печенья «Мария». Торт мы так и не открыли — я всё надеялась, что Димка позвонит, извинится, попросит нас вернуться.
Телефон молчал.
Я посмотрела в ленту соцсетей — он висел у Димки открытый, последнее фото: он с невестой, подпись «Спасибо любимым родителям за этот день!» Родителям. Не нам.
Николай взял меня за руку.
— Ну что, старая, нажалились? Хватит. Поехали домой.
— А кредиты? — спросила я. — Нам до пенсии ещё три года, как платить будем?
— Придумаем что-нибудь. Я ещё могу на стройку, там чернорабочие нужны.
— У тебя спина больная, Коль.
— А сердце? — он вдруг улыбнулся, но глаза не улыбались. — Сердце больнее, бабка. Ты не переживай, прорвёмся.
Мы молча допили чай. Я развернула торт, отрезала два куска.
— За нас, — сказала я. — Что мы не соседи. Что мы есть друг у друга.
— За нас, — кивнул Николай.
Мы ели «Наполеон» пластиковыми ложками, и он был невкусным. Пропитанным горечью.
Через неделю
Димка приехал. Один, без невесты, без матери. Приехал на такси, в простой футболке и джинсах. Сел на кухне, вертел в руках кружку.
— Бабуль, я тогда погорячился, — сказал он, не глядя на меня. — Нервный был.
— А где твой замминистр? — спросил дед из угла. — Почему не привёз?
— Дед, ну хватит. Я же приехал извиниться.
— Извинения — это когда человек понимает, что натворил. А ты понимаешь?
Димка молчал. Потом достал конверт.
— Вот, мать передала. Сказала, вы ей должны за коммуналку в прошлом году.
Я взяла конверт, открыла. Там была квитанция на двадцать тысяч и приписка рукой Ирки: «Если не заплатите, подам на вас в суд».
— За коммуналку? — переспросила я. — Какую коммуналку? Мы у тебя в квартире не живём, Ир.
— Это она за тот месяц, когда вы в больнице лежали и она за вас вносила платежи.
— Дим, ты в уме? Твоя мать ни копейки за нас не платила. У меня выписки есть.
Димка встал.
— В общем, разбирайтесь сами. Я тут ни при чём.
Он направился к выходу. На пороге остановился.
— Бабуль, а вы мне денег не приготовили? На свадьбу нужно, сам понимаешь.
Николай засмеялся. Страшно, надрывно.
— Денег? Сынок, мы в таких долгах, что до смерти не расплатимся. Из‑за тебя. Из‑за твоей учёбы. Какие тебе деньги?
— Дед, ну нельзя же всё на меня валить! Я просил меня рожать? Я просил в город ехать? Я просил кредиты брать?
Он выкрикнул это и выбежал из дома. Хлопнул дверью так, что с полки упала икона.
Я осталась сидеть на кухне, глядя на рассыпавшийся образ.
— Господи, — прошептала я. — За что же так?
Николай подошёл, обнял меня за плечи.
— А за то, мать, что мы его баловали. Что всё прощали. Что сели на шею — и рады были. Теперь пожинаем.
— Но он же внук. Наша кровь.
— Кровь, — вздохнул дед. — Выходит, не всякая кровь греет.
Месяц спустя. Судебная повестка.
Нам пришло письмо — Ирка подала заявление о взыскании долга за коммунальные услуги. Двадцать тысяч плюс пени, итого тридцать две.
Николай хотел плевать на это, но я уговорила пойти к юристу в сельсовет. Та молодая девушка, Оксана, посмотрела документы, покачала головой.
— Они не докажут, что вы пользовались квартирой. У вас есть своё жильё. Только… — она помедлила. — А вы уверены, что хотите судиться с дочерью?
— Не хотим, — ответил дед. — Но платить чёрт-те за что — тоже.
— В таком случае готовьте возражения. Я помогу.
Мы вышли от Оксаны, и я заплакала. Прямо на улице, не стесняясь прохожих.
— Коль, как мы до этого дожили? Дочь против нас, внук предал. Зачем мы вообще жили?
— Не глупи, — сказал он. — Жили, потому что друг у друга есть. А эти… бог им судья.
Димка позвонил через два дня
— Бабуль, ты бы с мамой помирилась, а? Она же твоя дочь.
— Сынок, ты бы лучше приехал, помог по дому. У деда сердце шалит.
— Я не могу, я на работе. И потом… мы с Лерой разошлись.
— С кем?
— С невестой. Её отец узнал, что я из деревни, что родители — бывшие, что вы — старики в долгах. Сказал, что не хочет иметь таких родственников.
Я не знала, что сказать.
— А мать? — спросила осторожно.
— Мать сказала, что я сам виноват. Что не надо было ей врать.
— Врать о чём?
— О вас, — Димка вдруг всхлипнул. — Я всем говорил, что вы давно умерли. Что я сирота.
С трубкой в руке я села на пол. Прямо на пол, как тогда, в луже — только сейчас Лена была в другой истории, а тут я, простая бабка из деревни, и внук говорит такое.
— Сирота? — переспросила я. — Дим, у тебя живые бабушка и дед. Которые ночей не спали, которые…
— Я знаю, знаю. Я дурак. Простите.
— Ты не дурак, Димка. Ты предатель.
Сказала — и самой страшно стало. Димка молчал. Сопел в трубку.
— Бабуль, я приеду, ладно? На выходные. Помогу, что надо.
— Приезжай, — ответила я. — Только предупреди. А то вдруг соседей стесняешься.
Я бросила трубку. Николай вошёл, увидел меня на полу, поднял.
— Что?
— Внук наш — сирота. Сирота он. По его словам.
Дед ничего не сказал. Только плюнул в угол и вышел в сад.
В выходные Димка не приехал
Не приехал и через выходные. Звонил раз — извинялся, что занят. Потом пропал.
Мы с Николаем ходили в суд два раза. Ирка не явилась ни разу. Дело закрыли за отсутствием состава. Но осадок остался такой, что до сих пор горько во рту.
— Может, она одумается? — спросила я.
— А ты одумайся, — ответил дед. — Перестань надеяться на людей, которые на тебя плевали.
— Так это же дети. Свои.
— Свои, — он тяжело вздохнул. — Своими и убивают.
Нам пришло письмо через три месяца
Официальное. Из банка. Просрочка по кредиту — двести тысяч. Димка перестал платить после выпуска.
Мы побежали в отделение, показали договор, квитанции. Банк развёл руками: вы поручители, вы и отвечайте.
— Но мы уже выплатили свою часть! — кричал Николай. — Он обещал!
— Обещания, к сожалению, юридической силы не имеют.
Мы вышли из банка. Тёплый осенний день, листья кружатся. Я смотрела на них и думала: сколько ещё таких листьев упадёт, пока мы расплатимся?
— Коль, продадим дом?
— Нет.
— А как иначе?
— Продадим пасеку. Часть. Мёд сейчас дорогой. И машину — всё равно никуда на ней не ездим.
Машина была старой, «Окой», дед её любил как живую. Но выхода не было.
— А внук? — спросила я. — Что внук?
— А что внук? Внук уже большой. Сам выбирал, как жить.
Димка объявился перед самым Новым годом
Приехал с девушкой другой, подарки привёз — дёшево, но с душой, как показалось сначала. Шарф мне, деду — фляжку.
— Бабуль, вы простите меня. Я всё исправлю. Работу нашёл, буду платить.
— Какую работу? — спросил дед недоверчиво.
— Менеджером в компании, которая мёд продаёт. Кстати, дед, а ты не мог бы поставлять им мёд оптом? Я хорошую цену сделаю.
Николай усмехнулся.
— Ах вот оно что. Тебе не бабка с дедом нужны, а мёд наш нужен. Для откатов, поди.
— Дед, ну зачем ты так? Я же как лучше хочу.
— Как лучше или как выгоднее?
Димка покраснел. Девушка его потянула за рукав: «Поехали, Дима, я же говорила, ничего они не поймут».
— Погоди, Кать, — он вырвал руку. — Дед, я серьёзно. Мы можем хорошо заработать.
— Мы уже «хорошо заработали» на твоей учёбе. Года четыре ещё выплачивать.
— Так я помогу! Давай договор заключим.
— Договор, — дед покачал головой. — С внуком — договор. Дожили.
Я молчала. Сидела на табуретке, смотрела на Диму — повзрослел, осунулся, под глазами круги. И всё равно родной. И больно от этого.
— Сынок, — сказала я тихо. — Ты бы лучше чаю попил. С мёдом, с нашим, липовым. Посидел бы с нами. А про бизнес — потом.
— Бабуль, мне через час уже быть в городе.
— Ну и будь. Кать, проходите, садитесь.
Девушка поморщилась:
— Извините, у меня аллергия на мёд.
— Аллергия, — повторил дед. — На настоящий мёд аллергии не бывает. Аллергия на деньги бывает. И на совесть.
Катя фыркнула и вышла на улицу, хлопнув дверью.
— Дим, ты бы её ценил, — сказала я. — Раз выбрал.
— Бабуль, не начинай.
Он взял кружку, отхлебнул чай. Зажмурился — вкусно.
— Спасибо, бабуль. Твой чай — лучший.
— А сердце, Дим, тоже твоё лучшее, — ответила я. — Только ты про него забыл.
Он уехал через полчаса
Перед уходом сунул нам конверт — пять тысяч. Сказал, что первый взнос. Николай хотел вернуть, я не дала.
— Возьмём, — сказала. — Хоть так. Может, совесть проснётся.
— Не проснётся, — буркнул дед. — Она у него как тот мёд, с аллергией. Настоящую не принимает.
Мы остались вдвоём. Я перемыла посуду, дед ушёл в мастерскую. Тишина в доме стояла такая, что слышно было, как часы тикают.
Я подошла к иконе, перекрестилась.
— Господи, прости нас. За что наказал?
Николай услышал из мастерской, выглянул:
— Это не наказание, мать. Это мы сами. Хотели как лучше, а получилось как всегда.
— Что ж теперь, не любить их?
— Любить. Но правду говорить. И не позволять садиться на шею.
Он подошёл, обнял.
— Ты у меня одна, старая. Нас не разменяли ещё?
— Не разменяли, — я уткнулась в его плечо, пахнущее опилками и машинным маслом.
— И не разменяем, — сказал он. — А они… пусть живут. Может, когда-нибудь поймут. Может, нет. Но мы им уже ничего не должны.
Конец? Или продолжение следует…
Мы не знаем, что будет дальше. Кредиты ещё висят. Пасеку продали половину. Осталось пять ульев и надежда на лето, на новый мёд.
Димка звонит раз в месяц. Спрашивает, как дела. Деньги переводит — по три-пять тысяч. Спасибо и на том.
Ирка не звонит совсем. Мы с ней вроде как в ссоре, а вроде и не начинали мириться.
Николай говорит: забудь. Живи сегодня. Но я не могу забыть. Как того «Наполеона» на вокзале. Как фразу «это соседи». Как «вы же умерли, я сирота».
Но я не умерла.
Я жива.
И пока жива — буду верить, что однажды он очнётся. Поднимет голову, посмотрит на нас с дедом не как на помеху, не как на соседей, не как на источник мёда и денег.
А как на родных.
Которых он предал.
Но которые всё равно любят.
Потому что любовь — она не по заслугам. Не за «спасибо». Не за галстуки и дипломы.
Она просто есть.
Или её нет.
У нас она есть. У него — пока не знаю.
Может, появится.
Может, нет.
А мы будем ждать.
Потому что больше некому.
Говорят, время лечит. Не знаю. Наше время пока только раны открывает.
Но мы живём. Чай пьём с мёдом. И смотрим на закат.
Без них.
И ради них.
Так уж вышло.
