— На вашей территории, говорите? — она обвела рукой кухню. — А черепица на крыше чья? Ваша? А бойлер, который вы каждую зиму нахваливаете, чей? Может, это вы на свою пенсию купили финскую краску и базальтовый утеплитель?
Вера Ильинична отложила нож. Вытерла руки о полотенце с вышитым петухом. Медленно.
— Катерина, не надо тут устраивать. Мы все сюда вкладываемся. И деньгами, и силами. А ты только приезжаешь готовая.
— Я приезжаю и работаю. Каждые выходные. Три года. Я грядки полю, я банки закатываю, я ваши кусты обрезаю, пока вы в кресле сидите. А Рома ваш вообще-то тут карбюратор от триммера разбирает, а не дом строит.
Рома вскочил. Винтик покатился по полу.
— Катя, ну зачем ты так? Мама просто хотела как лучше. Соня правда парник сломала. Я сам видел. Там стекло треснуло.
— Стекло треснуло?! — Катя повернулась к мужу. — Ты сейчас серьезно? Твою дочь заперли в холодной бане. Она в сапогах на босу ногу. Она плакала. А ты про стекло?
Соня снова всхлипнула. Катя прижала ее к себе.
— Так, всё. Мы уезжаем. Соня, собирайся.
— Никуда вы не поедете, — Виктор Павлович поднялся из кресла. — На улице темнеет. Дорога обледенела. Еще в кювет улетите.
— Это уже не ваша забота.
Катя схватила сумку, начала запихивать в нее детские вещи. Руки тряслись. Молния на куртке Сони заела. Катя дернула сильнее, ткань треснула.
— Мам, не надо, — тихо сказал Рома. — Давай дождемся утра. Поговорим.
— О чем говорить? О том, что твоя мать считает нормальным запирать ребенка в сарае? Ты вообще слышишь себя?
— Это не сарай. Это баня. Там сухо.
Катя замерла. Посмотрела на мужа. Долго.
— Ты сейчас это сказал? Всерьез?
Рома отвел взгляд. Вера Ильинична снова взялась за картошку. Нож ритмично стучал по разделочной доске. Виктор Павлович сел обратно в кресло и сделал телевизор громче.
Катя молча натянула на Соню куртку, шапку, шарф. Сама накинула пальто. Взяла ключи от машины.
— Рома, ты с нами или остаешься?
Тишина. Только телевизор бубнит про курс доллара.
— Я… — Рома посмотрел на мать. Та не поднимала глаз. — Я останусь. Завтра приеду. Успокойся.
Катя кивнула. Ни слова больше. Взяла Соню за руку и вышла в коридор. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в серванте.
На улице было темно. Фонарь у калитки мигал. Лужи подмерзли, и сапоги Сони скользили. Катя открыла «Логан», усадила дочь на заднее сиденье, пристегнула. Села за руль. Повернула ключ. Двигатель чихнул и завелся.
Ехали молча. Соня уснула через десять минут, свернувшись калачиком. Катя включила печку на полную. Дорога была пустая. Через двадцать километров машина дернулась и заглохла.
Катя крутила стартер. Бесполезно. Вышла. Открыла капот. В темноте ничего не видно. Телефон показывал одну палку. Она набрала Рому. Гудки. Сбросила. Позвонила еще раз. «Абонент временно недоступен».
Катя прислонилась к машине. Замерзла. Ветер пробивал пальто. Соня спала. Катя не стала ее будить.
Минут через пятнадцать на дороге показались фары. Старый УАЗ, весь в грязи. Остановился рядом. Из кабины вылез мужик. Высокий, в тулупе, борода седая. Лет шестидесяти.
— Заглохла? — спросил он хрипло.
— Да. Не знаю, что с ней.
— Открой капот. Гляну.
Он подошел, посветил фонариком. Покрутил какие-то провода.
— Топливный насос. У меня в мастерской есть. Тут недалеко, километр. Дотащу тебя на тросу. Поехали.
Катя колебалась. Соня проснулась, испуганно смотрела в окно.
— Не бойся. Я Григорий. Живу тут рядом. Лесник.
Он прицепил трос. Медленно потащил «Логан» за собой. Через десять минут они свернули на грунтовку и остановились у старого дома с теплым светом в окнах.
— Заходи. Жена чаем напоит. А я пока машину посмотрю.
В доме пахло дровами и сушеными травами. Жена Григория, Тамара, худая женщина в очках, без лишних слов налила им горячий чай с малиной. Соня согрелась и снова уснула на диване, укрытая клетчатым пледом.
Катя сидела, сжимая кружку. Руки никак не могли согреться.
Григорий вернулся через полчаса.
— Всё, завтра заберешь. Насос поменял. Пятьсот рублей.
Катя достала деньги.
— Спасибо. Вы нас спасли.
— Да ладно. — Он сел за стол, налил себе чаю. — Жизнь такая. Сегодня ты, завтра тебя.
Тамара ушла на кухню. Григорий отхлебнул чай, посмотрел на спящую Соню.
— Дочка?
— Да.
— Хорошая. Спит спокойно. Значит, всё нормально будет.
Катя не ответила. Смотрела в окно. Там чернота и снег.
— Вы из города, что ли? На дачу?
— К родителям мужа. Теперь вот… не знаю.
Григорий кивнул. Не стал расспрашивать.
— У меня тоже история была. Реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. — Он поставил кружку. — Пошел я как-то в лес. Одному надо было. Дед мой там охотничий домик имел. Ну, иду. Собака со мной, Белка. Дворняга, но умная. Вдруг она заскулила. Я гляжу — а из-за кустов медведь. Большой. Стоит, смотрит.
Катя подняла глаза.
— Встреча с медведем — это не то, что в кино показывают. Он не рычит. Он просто смотрит. И ты понимаешь, что ты — еда. Я не побежал. Нельзя бежать. Я начал медленно отходить. А Белка как рванет на него! Маленькая, а лает, кидается. Медведь отвлекся на секунду. Я успел за дерево. Потом он ушел. А Белка… она мне ногу прокусила, когда я ее оттаскивал. Но живая осталась. Вот что такое преданность животных.
Он замолчал. Катя слушала.
— А выживание в лесу — это не про костер и палатку. Это про то, что ты сидишь на дереве всю ночь, потому что внизу медведь ходит. И ты не спишь. И думаешь только о том, как бы не упасть. Утром пришли мужики из поселка. Я три дня потом заикался.
Григорий улыбнулся.
— Так что, Катя, всякое бывает. Главное — не оставлять ребенка одного. Никогда.
Он встал.
— Постелю вам в комнате. Утром поедешь.
Катя постелила Соне на диване, сама легла рядом на раскладушке. Соня во сне обняла ее за шею.
Утром Катя вышла во двор. Машина стояла на месте, капот закрыт. Григорий уже колол дрова.
— Спасибо, — сказала Катя.
— Бывай. Если что, заезжай. Тамара всегда чаем напоит.
Катя села за руль. Соня помахала Григорию рукой. Он кивнул.
Они поехали обратно в город. Квартира была пустая. Рома не звонил. Катя сварила Соне кашу. Села на кухне. Телефон лежал на столе. Она смотрела на экран.
Вечером пришло сообщение от Ромы: «Вы где? Я волнуюсь».
Катя не ответила.
Она открыла ноутбук и начала писать. На форуме, в разделе «Семья и отношения». Заголовок: «Свекровь заперла мою дочь в холодной бане. Муж на их стороне. Что делать?»
Пальцы стучали по клавишам. Она писала всё: про три года выходных, про парник, про лом, про Рому, про его «там сухо». Про Григория решила не писать. Слишком личное.
Но в конце добавила: «Сегодня ночью я поняла, что такое выживание. Не в лесу. В семье. И еще — что преданность животных не сравнить с преданностью некоторых мужей».
Отправила. Закрыла ноутбук. Пошла к Соне. Та спала. Катя легла рядом и впервые за сутки закрыла глаза
Утро началось с того, что Соня закашляла. Сухо так, с присвистом. Катя подскочила, потрогала лоб — горячий. Градусник показал 37,8. Ну, конечно. Вчерашние сапоги на босу ногу, ледяная баня, потом эта поездка в промёрзшей машине.
Катя поставила чайник. За окном всё ещё было серо. Ноябрь, чего ты хотел. Соня сидела на диване, укутанная в плед, и смотрела мультики на планшете. Катя налила ей чай с малиной — осталось от Тамары. Малина была своя, сушёная, тёмно-бордовая. Соня пила маленькими глотками и морщилась.
— Мам, а папа приедет?
— Не знаю, зайка. Пей давай.
Телефон на столе завибрировал. Рома. Катя сбросила. Он перезвонил. Она снова сбросила. Потом пришло сообщение: «Кать, ну хватит. Давай поговорим. Я вчера не так выразился». Она прочитала и положила телефон экраном вниз.
Открыла ноутбук. Форум. Двадцать три комментария. Она начала читать.
«Автор, вы вообще нормальная? Как можно было оставить ребёнка с этими людьми?» — это первый.
«Свекровь — конченная. Муж — тряпка. Бегите».
«А может, вы преувеличиваете? Дети иногда врут».
Катя хмыкнула. Вот этот последний комментарий её особенно взбесил. Она кликнула ответить, но потом закрыла. Не хотелось ничего доказывать.
Ещё один комментарий был длинный, от какой-то женщины с ником «Мама_двух_ангелов». Она писала, что у неё была похожая ситуация, и она ушла к своей маме, и теперь всё хорошо. Катя задумалась. Своя мама жила в Твери. Трёхкомнатная квартира, но там ремонт и старый кот. Можно было бы. Но не хотелось.
Соня кашлянула снова. Катя пошла на кухню, достала банку с мёдом. Ложка застряла в засахаренной массе. Она с силой выдернула её и облизнула. Мёд был липовый, прошлогодний, от свекрови. Катя поморщилась и поставила банку обратно. Не от свекрови. От Григория и Тамары. Тамара дала вчера, когда они уезжали. «Для ребёнка. От простуды». Катя тогда не взяла, но Тамара сунула в сумку. Хорошо, что сунула.
В дверь позвонили. Катя посмотрела в глазок. Рома. Стоит с пакетом. В руках — апельсины и какая-то коробка. Она открыла.
— Ты чего не отвечаешь? — он шагнул в прихожую, не разуваясь. — Я волновался.
— Раздевайся. Соня болеет.
Рома снял куртку, бросил на пол. Прошёл в комнату. Соня увидела его и вскочила.
— Папа!
Он обнял её, потрогал лоб.
— Горит. Ты давала ей что-нибудь?
— Дала. Всё нормально.
Катя стояла в дверях, скрестив руки. Рома сел на диван рядом с дочерью. Достал из пакета апельсин, начал чистить.
— Кать, ну ты чего трубку не берёшь? Я же не враг.
— Ты вчера остался там. С ними.
— Я не остался. Я просто не поехал ночью. Ты сама уехала, не дав мне слова сказать.
— А что ты хотел сказать? Что баня — это сухо? Что парник дороже?
Рома вздохнул. Отложил апельсин.
— Я поговорил с мамой. Утром.
— И?
— Она считает, что была права. Говорит, что Соня должна понимать последствия. Но я сказал, что так нельзя. Что это перебор.
— Перебор? — Катя подошла ближе. — Ты сказал ей, что это перебор? Ты серьёзно?
— А что я должен был сказать? Послать её? Это моя мать.
— А Соня — твоя дочь. Или ты забыл?
Рома встал. Апельсиновая кожура упала на пол.
— Не надо. Я всё помню. Я просто… я не знаю, как быть. Они старые. У них свои представления.
— У них нет представлений. У них есть желание контролировать. И ты им поддакиваешь.
— Я не поддакиваю!
— Ты вчера молчал. Ты стоял и смотрел, как твоя мать рассказывает мне, что я плохая мать. А потом сказал «там сухо». Ты это помнишь?
Рома замолчал. Посмотрел в сторону. Соня притихла, смотрела на них обоих.
— Мам, пап, не ругайтесь.
Катя выдохнула. Подошла к дочери, погладила по голове.
— Мы не ругаемся, зайка. Всё хорошо. Иди на кухню, возьми йогурт из холодильника.
Соня убежала. Катя повернулась к Роме.
— Я не знаю, что дальше. Но пока я не готова с тобой жить. И к твоим родителям мы больше не поедем.
— Катя, ну это же крайность. Давай я поговорю с отцом. Он вспыльчивый, но отходчивый.
— Дело не в отце. Дело в тебе. Ты не на нашей стороне. Ты на их.
— Это не так.
— Это так. И я не хочу, чтобы моя дочь росла в доме, где её запирают в бане за разбитое стекло. И где папа говорит «там сухо».
Рома схватил куртку.
— Я поеду. Позвоню вечером.
— Позвони. Но я не обещаю, что возьму.
Он ушёл. Хлопнул дверью. Катя постояла в коридоре. Потом пошла к Соне. Та сидела на кухне, ела йогурт и болтала ногами.
— Мам, а мы поедем к бабушке с дедушкой?
— Нет, зайка. Больше не поедем.
— А почему?
— Потому что они поступили плохо. И не извинились.
Соня кивнула. Кажется, поняла. Или сделала вид.
Днём Катя позвонила на работу, отпросилась. Сказала, что ребёнок заболел. Начальница, Ирина, спросила, всё ли в порядке. Катя сказала, что да. Не стала вдаваться. Ирина была нормальная, но лишние уши ни к чему.
Потом Катя собрала Соню, и они поехали на автобусе за машиной. К Григорию. Автобус шёл долго, с пересадкой. Соня спала на плече. Катя смотрела в окно. Дорога была мокрая, снег почти сошёл. На полях торчали чёрные стебли кукурузы.
У Григория во дворе было тихо. Собака, та самая Белка, старая уже, лежала на крыльце. Увидела Катю, вильнула хвостом. Григорий вышел из мастерской, вытирая руки.
— Приехала? Ну, забирай. Всё работает. Масло проверил, антифриз на месте.
Катя отдала деньги. Григорий взял, сунул в карман.
— Чай будешь?
— Некогда. Соня болеет. Домой надо.
— Тогда вот. — Он протянул банку с мёдом. — Тамара передала. И малину. Сказала, что ты вчера не всю взяла.
Катя взяла. В горле запершило. Она отвернулась.
— Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить.
— Да ладно. — Григорий посмотрел на Соню, которая спала в машине. — Главное, чтобы у неё всё хорошо было. А остальное — ерунда.
Катя села в машину. Завелась с полоборота. Она опустила стекло.
— Григорий, а вы с Тамарой… вы всегда вместе?
— Тридцать восемь лет. И ни разу не было, чтобы я её бросил в беде. И она меня. Вот и весь секрет. Ну, и Белка, конечно. Без неё я бы в тот раз не выжил.
Он махнул рукой. Катя поехала.
Вечером, когда Соня уснула, Катя сидела на кухне. Чай остыл. Телефон лежал рядом. Рома не звонил. Она открыла форум. Тема набрала ещё двадцать комментариев. Кто-то спрашивал, что она решила. Катя задумалась.
Она вспомнила слова Григория про медведя. Про то, как Белка кинулась. Про то, что нельзя бежать. И про то, что выживание в лесу — это не про костёр, а про то, что ты сидишь на дереве и не спишь.
Она не в лесу. Она в квартире. Но чувство было похожее. Она сидела на кухне, пила холодный чай и не спала. Потому что внизу ходил медведь. Только этот медведь был не в лесу, а в её собственной семье. И ей нужно было решить, спускаться или ждать утра.
Она дописала в теме: «Спасибо всем. Я пока не знаю, что будет дальше. Но я точно знаю, что мы с дочерью больше туда не поедем. И ещё — я, кажется, начинаю понимать, что такое преданность. Только не со стороны мужа. Со стороны чужих людей. Бывает и так».
Отправила. Закрыла ноутбук. Пошла в комнату. Соня спала, раскинув руки. Катя легла рядом. И впервые за два дня уснула без снов.
