На кухне
Лиза посмотрела на неё и отставила чашку. Чай был уже холодный, но она всё равно сделала глоток. Просто чтобы руки чем-то занять.
— Осваиваюсь потихоньку, — сказала она. — Нотариус, документы, счёт… Всё не сразу.
Фаина Ивановна кивнула так понимающе, будто сама каждую неделю наследство оформляла.
— Это же такая ответственность, Лизонька. Квартира, деньги. Не дай бог, кто-то нечестный рядом окажется. Мы с Петей как раз говорили: вам сейчас помощь нужна. Не чужие же люди.
Егор потянулся за вторым пирогом. Лиза посмотрела на его руку. Он даже не слышал, что мать сказала? Или слышал, но решил, что это не к нему.
— Спасибо, — сказала Лиза. — Пока справляемся.
— Ой, да что ты, какая там спасибо. — Фаина Ивановна махнула рукой и пододвинула ей тарелку. — Ты ешь, ешь. Вон какая худая стала. Егорка, что ты жену не кормишь?
Егор засмеялся с набитым ртом:
— Мам, она сама не хочет.
— Все вы так говорите, — вздохнула свекровь. — А потом раз — и здоровье кончилось. Я вот тёте Клаве говорила: надо за собой следить. Но она у нас упрямая была. Царствие небесное.
Лиза чуть не поперхнулась. Фаина Ивановна с тётей Клавой виделись два раза в жизни. На похоронах — и ещё на чьей-то свадьбе лет десять назад. О чём она там говорила, интересно?
— Вы с ней общались? — спросила Лиза.
— Ну а как же. — Фаина Ивановна даже брови подняла. — Мы же не чужие. В молодости вообще вместе на танцы бегали. Я и говорю Петеньке: надо Лизе помочь. Она же одна теперь со всем этим. А мы что? Мы не чужие.
Пётр Андреевич сидел над тарелкой и молчал. Он всегда молчал. Иногда Лиза думала, что он вообще разучился говорить. Но нет, иногда что-то буркал.
— Петь, скажи ей, — толкнула его под столом Фаина Ивановна.
Он поднял глаза.
— Чего сказать?
— Что мы помочь хотим. По-семейному.
Пётр Андреевич пожал плечами и вернулся к салату.
Фаина Ивановна улыбнулась ещё шире. У неё даже морщины вокруг рта разгладились. Лиза смотрела на эту улыбку и вспоминала, как три года назад на дне рождения у двоюродной сестры Егора свекровь прошла мимо неё, как мимо вешалки. Лиза тогда сказала «здравствуйте», а Фаина Ивановна посмотрела сквозь неё и спросила у Егора: «Сынок, ты мне воды не принесёшь?»
— Лизонька, ты не думай, я не лезу, — продолжала свекровь. — Просто квартира такая большая. Три комнаты. Вам с Егором и не нужно столько. Можно сдавать. Или продать. Сейчас цены хорошие. Мы бы помогли найти покупателя. У меня подруга в агентстве работает, между прочим.
— Мы пока не решили, — сказала Лиза.
— А что решать? — Фаина Ивановна развела руками. — Егорка, скажи матери.
Егор допил чай и поставил чашку.
— Ну, может, продадим. Купим что-нибудь попроще, а разницу… ну, на жизнь.
Лиза медленно повернулась к нему.
— Продадим?
— Ну я так, вообще, — сразу сдулся Егор. — Я не говорю, что прямо завтра. Ты чего?
— Ничего.
Фаина Ивановна засуетилась:
— Ой, да что вы, как маленькие. Никто ничего не продаёт. Я просто советую. По-матерински. Вы же молодые, а деньги такие. Их же и потратить недолго. А мы с папой присмотрим. Всё-таки опыт.
Пётр Андреевич хмыкнул.
— Какой у меня опыт? Я на заводе всю жизнь.
— Петя!
— А что Петя? — Он отложил вилку. — Ты сама говорила, что у Клавки квартира хорошая. В центре. Ещё при жизни говорила.
За столом стало тихо. Даже Егор перестал жевать.
Фаина Ивановна посмотрела на мужа так, что Лиза почти услышала, как в воздухе что-то треснуло. Но вслух свекровь ничего не сказала. Только улыбнулась ещё раз, уже немного криво.
— Ну, мало ли что я говорила. Я же не в плохом смысле. Клавка хорошая была. Пусть земля пухом.
Лиза взяла салфетку и вытерла руки. Пироги были вкусные, спорить не о чем. Вишня, тесто тонкое. Фаина Ивановна правда умела печь. Только вот Лиза не любила вишнёвое. Никогда не любила. Она сколько раз говорила Егору: не люблю вишню в выпечке. А он, видимо, матери сказал наоборот. Или мать сама придумала.
Про медведя
Пётр Андреевич вдруг оживился. Может, от чая, может, от тишины, которая повисла.
— Вот у меня друг был, Григорий, — сказал он. — Реальная история из жизни. Я вам рассказывал?
— Петь, ну какие медведи? — поморщилась Фаина Ивановна.
— А ты не слушала. — Он посмотрел на Лизу. — Григорий этот в лес пошёл. За грибами. Осень, дождь, он один. И собака с ним, Бим. Дворняга, но умная. Вот идёт он, значит, по старой вырубке. И чувствует — что-то не то. Бим сначала хвост поджал, потом как зарычит. Григорий обернулся, а там медведь. Метрах в двадцати. Здоровый.
Егор перестал жевать.
— И что?
— А что. Встреча с медведем — это тебе не в кино. Григорий говорил, ноги сразу ватные стали. Он и ружьё-то не взял, только нож. Ну, Бим как рванул в сторону, медведь за ним. Григорий на дерево. Сидит, трясётся. А Бим кругами бегает, лает, медведя отводит. Григорий потом три часа на сосне просидел. Ночь почти. Вот это, я понимаю, выживание в лесу.
Фаина Ивановна поджала губы.
— И чем кончилось?
— А ничем. Медведь ушёл. Бим вернулся. Григорий домой пришёл — седой весь. Но живой. Вот что такое преданность животных. Собака могла убежать, а не убежала. Потому что друг.
Он замолчал и снова взялся за вилку.
Лиза смотрела на него. Надо же. Молчал-молчал, а тут целая история. Про собаку, которая не бросила. Про то, как в лесу страшно. Про то, что рядом может оказаться кто-то, кто отведёт беду.
Фаина Ивановна подождала секунду и снова повернулась к Лизе.
— Ну так что, Лизонька? Мы же не чужие. Ты подумай. Мы могли бы вместе съездить, посмотреть квартиру. Я бы помогла с ремонтом. У меня и обои есть, между прочим. Хорошие, немецкие. Ещё с девяносто восьмого лежат.
Лиза поставила чашку. Она вдруг очень отчётливо вспомнила тётю Клаву. Как та лежала на подушках и говорила: «Ты, Лизка, слишком много терпишь. Я в твои годы тоже терпела. Потом оглянулась — а годы-то ушли».
— Фаина Ивановна, — сказала Лиза. — А почему вы три года со мной не здоровались?
В кухне стало тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Егор поперхнулся.
— Лиз, ну ты чего?
— Я просто спросила.
Фаина Ивановна положила нож. Медленно так. Улыбка с её лица сползла, как тесто с горячей ложки.
— Я? Не здоровалась? Лизонька, ты что, обиделась? Я всегда… я просто занята была. Возраст, давление. Ты же знаешь, у меня давление.
— Ага, — кивнула Лиза. — Заняты. А сейчас не заняты.
— Так это… — Фаина Ивановна посмотрела на сына. — Егор, скажи ей. Я же как лучше хочу. Мы же семья.
Егор сидел красный. Он смотрел то на мать, то на жену.
— Лиз, прекрати. Ну правда. Зачем ты начинаешь?
Лиза встала. Стул скрипнул по линолеуму.
— Спасибо за ужин. Пироги вкусные. Правда.
Она вышла в коридор. Сзади зашумели. Фаина Ивановна что-то говорила, быстро и высоко. Пётр Андреевич буркнул: «Да оставь ты их». Егор бросился следом.
В машине
В машине было холодно. Егор завёл двигатель, но печку не включил. Дворники мазнули по стеклу. Начался дождь.
— Ты зачем так с матерью? — спросил он.
Лиза смотрела в окно.
— Она же старается. Ну да, может, резко иногда. Но она не злая. Она просто… переживает.
— Переживает.
— Да. За нас. За тебя.
Лиза повернулась к нему.
— Ты сказал ей про наследство?
Егор замер. Рука на ключе. Он не ответил сразу.
— Ну да. А что тут такого?
— Когда сказал?
— Ну… недели две назад. Может, три.
— До похорон?
— После. Какая разница?
Лиза долго молчала. Дождь стучал по крыше. Где-то вдалеке проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по мокрому стеклу.
— Разница есть, — сказала она.
Егор вздохнул и включил печку. Тёплый воздух пошёл снизу, но Лизе всё равно было холодно.
— Ты вечно всё усложняешь, — сказал он.
Лиза отвернулась. За окном плыли огни. Она думала про тётю Клаву. Про собаку Бима, которая не убежала. Про то, что иногда чужие люди оказываются ближе родных. И про то, что восемь миллионов, оказывается, очень громко звенят в тишине.
— Домой, — сказала она.
Егор тронулся с места. Никто больше не сказал ни слова.
Дома
В квартире пахло застоявшимся воздухом. Лизка включила свет в коридоре, сняла сапоги. Егор прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал колбасу, стал есть прямо так, руками, над раковиной. Лизка смотрела на его спину. Он жевал и смотрел в телефон. На экране всплыло сообщение: «Мама». Он смахнул.
— Ты не хочешь поговорить? — спросила Лизка.
— Я устал, Лиз. Давай не сейчас.
Она пошла в ванную. Вода шумела, потом стала холодной, но она всё стояла. Когда вышла, Егор уже лежал. Телефон на тумбочке светился. Лизка легла лицом к стене. Он засопел через десять минут. Она не спала. Слышала, как он ворочается, как берёт телефон, как шепчет в трубку:
— Мам, ну я не знаю. Она упёрлась. Да не продаём мы ничего. Ну хватит.
Потом положил. Лизка закрыла глаза. Утром он делал кофе, как будто ничего. Спросил, будет ли она завтракать. Она сказала нет. Он ушёл. Дверь хлопнула. Лизка осталась одна.
Квартира на Садовой
Ключи от тёти Клавиной квартиры лежали в сумке уже месяц. Лизка всё не могла туда поехать. То смена, то усталость, то просто не хотелось. Но в субботу утром она встала, надела старое пальто, взяла сумку-холщовку и поехала.
Лифт в доме не работал. Пришлось пешком на пятый. Лестница была узкая, крашеная в зелёный, с выщербленными ступенями. На площадке пахло валерьянкой и жареной картошкой. Лизка открыла дверь. В квартире стояла тишина. Такая, что уши закладывало.
Она разулась и прошла в комнату. Шторы были задёрнуты. Пыль лежала ровным слоем на полировке. На столе — чашка с недопитым чаем. Тётя Клава пила его с сушками. Лизка открыла окно. Уличный шум ворвался сразу, как будто кто-то включил радио.
Она села на диван. Пружины скрипнули. На стене висел ковёр, старый, с оленями. Под ковром — фотографии в рамках. Лизка сняла одну. Тётя Клава молодая, в платье с горошком, рядом мужчина в шляпе. Дядя Володя. Он умер, когда Лизка ещё в школу ходила. На другой фотографии — мальчик лет десяти, худой, в пионерском галстуке. Витя. Тот самый сын, который уехал и не писал.
Лизка поставила рамку обратно. Открыла шкаф. Там висели платья, пахло нафталином. На верхней полке — коробка из-под обуви. Лизка достала её. Внутри были письма. Она развернула одно. «Здравствуй, мама. У меня всё нормально. Работаю на стройке. Деньги высылать пока не могу, сам в общаге». Дата — две тысячи восьмой год. Следующее письмо — две тысячи двенадцатый. «Мама, я женился. Приехать не могу, билеты дорогие». Ещё одно — две тысячи шестнадцатый. «Прости, что не пишу. Так вышло». Последнего конверта не было. Лизка перебрала все. Никакого адреса. Только штемпели — Новосибирск.
В дверь позвонили. Лизка вздрогнула. Чашка на столе звякнула. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла соседка — баба Зина с четвёртого. Лизка открыла.
— Ой, Лизонька, — затараторила баба Зина. — А я смотрю, дверь открыта. Думаю, кто это? А это ты. Ну как же. Клавдия-то наша. Царствие небесное. Хорошая была женщина. Ты уж прости, что я так. Я не влезаю. Просто слышу — ходит кто-то.
— Здравствуйте, баба Зина. Я вещи разбираю.
— Ну-ну. Дело хорошее. — Она заглянула в квартиру. — А ты одна, что ли? Без мужа?
— Одна.
— Ага. — Баба Зина помолчала. — Слушай, а к тебе тут приходили. Ну, не к тебе. В квартиру. Мужик какой-то. Недели две назад. Я как раз мусор выносила. Смотрю — стоит, в дверь звонит. Я говорю: «Клавдии нет, померла». А он говорит: «Я знаю. Я сын». Ну, Витя. Я его не узнала сначала. Худой такой, в куртке серой. Спрашивал, кто теперь тут живёт. Я сказала — племянница. Он кивнул и ушёл.
Лизка держалась за дверную ручку.
— Сын? Он приезжал?
— Ага. Говорит, из Новосибирска. На похороны не успел, что ли. Я не поняла. Ты разве не знала?
— Нет.
— Ну, может, он ещё придёт. — Баба Зина вздохнула. — Клавдия-то его ждала. Всё говорила: «Витя приедет». А он не ехал. Вот такая реальная история из жизни. Не придумаешь.
Лизка кивнула. Баба Зина ушла. Лизка закрыла дверь. В квартире снова стало тихо. Только часы на стене тикали. Она вернулась к коробке. Взяла последнее письмо. Перечитала. «Прости, что не пишу. Так вышло». Она перевернула конверт. На обратной стороне был номер телефона. Простой, написанный от руки, синей ручкой.
Лизка достала телефон. Набрала. Гудки. Долгие. Потом щелчок.
— Алло? — сказал мужской голос. Хриплый.
Лизка молчала. В трубке зашуршало.
— Алло, кто это?
— Здравствуйте, — сказала Лизка. — Это Виктор?
Пауза.
— Кто это?
— Я Лизка. Племянница Клавдии Петровны.
В трубке стало тихо. Потом мужчина выдохнул.
— Я думал, ты не позвонишь.
