Скорая
Андрей подскочил ко мне, присел на корточки. Руки у него тряслись.
— Лара, ты чего? Что случилось? — он попытался меня приподнять, но я замотала головой. Боль в животе стала тягучей, как будто что-то внутри натянулось и вот-вот лопнет.
— Воды отошли, — прошептала я. — Андрей, воды отошли.
Он замер. Потом резко обернулся к матери.
— Ты что сделала?
— Я ничего не делала! — Галина всплеснула руками. — Она сама! Я ей даже не касалась! Шваброй задела, но это случайно! Она стояла, а потом как-то неловко повернулась…
— Мама, помолчи, — отрезал Андрей.
Он достал телефон. Пальцы не слушались, он дважды промахнулся по экрану, потом всё-таки набрал номер.
— Скорая? Да. Беременная, восемь месяцев. Упала. Воды отошли. Адрес…
Пока он говорил, я лежала на мокром полу и смотрела в потолок. Грязная вода растеклась вокруг меня лужей. Пахло мылом и чем-то ещё — пылью, что ли. В горле стоял ком. Я старалась дышать медленно, как учили на курсах. Вдох. Выдох. Только бы не паниковать. Только бы не паниковать.
Галина стояла у стены. Я видела её краем глаза. Она то открывала рот, то закрывала. Потом всё-таки сказала:
— Андрюша, ты же понимаешь, я не хотела. Она сама виновата. Кто так моет полы? Надо аккуратно, а она…
— Хватит, — повторил Андрей. Голос у него был чужой. — Просто хватит.
Он снял с себя куртку и накрыл мне ноги. Потом взял полотенце с сушилки и подложил мне под голову. Его ладони были холодные и шершавые — он всегда приходил со стройки с такими руками. Но сейчас мне было всё равно. Главное, что он рядом.
Скорая приехала минут через десять. Хотя мне показалось, что прошло часа два. Время тянулось, как резина. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как заскрипели носилки, как врач — молодая женщина в синем халате — спросила:
— Что случилось?
Андрей начал объяснять. Галина перебила:
— Она упала. Я говорила, чтобы она не мыла полы в таком состоянии, а она всё равно взялась. Я только отвернулась…
Врач посмотрела на меня. Я лежала на полу, мокрая, с полотенцем под головой. Потом перевела взгляд на ведро. На швабру. На Галину.
— Потом разберётесь, — сказала она. — Сейчас главное — её и ребёнка.
Меня подняли на носилки. Андрей держал меня за руку, пока несли по коридору. Я видела его лицо: бледное, сжатые губы. Он не смотрел на мать. Вообще. Как будто её не было.
В машине скорой я закрыла глаза. Трясло на каждой кочке. Андрей сидел рядом, гладил меня по плечу.
— Всё будет хорошо, — говорил он. — Слышишь? Всё будет хорошо.
Я кивала. Но в голове крутилось одно: если что-то случится с ребёнком, я этого не переживу. Просто не переживу.
В больнице
В роддом меня привезли почти сразу. Андрей остался в коридоре — ему сказали ждать. Я успела заметить, как он сел на скамейку и уронил голову на руки. Потом двери закрылись.
Врачи окружили меня. Кто-то измерял давление, кто-то слушал живот. Я слышала слова, но не понимала их. «Раскрытие», «схватки», «мониторинг». Мне казалось, что всё это происходит не со мной. Как будто я смотрю фильм, а на экране — чужая женщина с большим животом.
Потом пришла боль. Настоящая. Не та, что была при падении, а другая — волнами, от спины к животу. Я вцепилась в поручни кровати. Медсестра сказала:
— Дыши. Глубже. Вот так.
Я дышала. Считала. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Выдох. В голове всплывали картинки. Почему-то вспомнился дед. Мой дед по маме, который умер, когда мне было двенадцать. Он жил в деревне, держал собак. Одного пса звали Бурый. Огромный, лохматый, похожий на медведя.
Дед часто рассказывал одну историю. Это была реальная история из жизни, которую он сам пережил в молодости. Он тогда работал в леспромхозе, и однажды они с бригадой заночевали в тайге. Ночью к костру вышел медведь. Встреча с медведем — это не то, что показывают в кино. Зверь не рычал и не бросался. Он просто стоял и смотрел. Люди окаменели. Кто-то схватил ружьё, но дед сказал: «Не шевелитесь». И тогда Бурый — он был с ними — медленно вышел вперёд. Собака не лаяла. Просто встала между людьми и медведем. И медведь ушёл. Просто развернулся и ушёл в темноту.
Дед говорил, что это было настоящее выживание в лесу. И что преданность животных — не выдумка. Бурый потом ещё много лет с ними ходил. Умер своей смертью, стариком.
Я не знаю, почему вспомнила это именно тогда. Может, от боли мозг цеплялся за что-то хорошее. За что-то, где всё закончилось хорошо.
Схватки становились сильнее. Врач сказала:
— Открытие полное. Сейчас будем рожать.
Я закричала. Не от боли — от страха. Мне казалось, что я не справлюсь. Что всё слишком рано. Что я не готова.
— Тужься, — сказала акушерка. — Давай, милая. Ещё раз.
Я тужилась. Лицо горело. В ушах шумело. Я слышала свой голос, как будто со стороны. Потом — тишину. И через секунду — крик. Тонкий, пищащий, но такой громкий, что я разом обмякла.
— Мальчик, — сказала акушерка. — Живой. Дышит.
Мне положили его на грудь. Маленький, красный, сморщенный. Он таращился куда-то в сторону и молчал, будто прислушивался. Я заплакала. Но это были не слёзы боли или страха. Что-то другое. Тёплое.
Разговор в коридоре
Потом меня перевели в палату. Андрей зашёл через час. Он выглядел так, будто сам только что родил. Глаза красные, волосы растрёпаны, куртка в чём-то белом — то ли побелка, то ли пыль.
— Он жив? — спросил он с порога.
— Жив, — сказала я. — Мальчик. Три двести.
Андрей сел на стул рядом с кроватью. Взял меня за руку. Молчал.
— Мама где? — спросила я.
Он вздрогнул. Как будто забыл о ней.
— Дома, — сказал он. — Я её отвёз. Потом вернулся.
— Что она сказала?
Андрей долго молчал. Потом вздохнул.
— Сказала, что ты специально упала. Чтобы её выставить виноватой.
Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось.
— Андрей, я не падала специально. Я просто мыла пол. Она ударила меня по лицу. Схватила ведро и вылила на меня.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я всё видел.
— И что теперь?
Он не ответил. Просто сидел и смотрел в окно. За окном был серый двор, какие-то машины, лужи. Обычная больничная картина.
— Я не знаю, — наконец сказал он. — Она моя мать. Но ты — моя жена. И он — мой сын.
Он замолчал. Я тоже молчала. В палате было слышно, как капает кран. Кап. Кап. Кап.
— Я поговорю с ней, — сказал Андрей. — Потом. Когда ты вернёшься.
— А если она не поймёт?
Он посмотрел на меня. У него было такое лицо, будто он хочет что-то сказать, но не может. Как будто слова застряли где-то в горле.
— Тогда мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Я не знаю что. Но придумаем.
Я кивнула. Хотя не очень-то верила. Но сил спорить не было. Я устала. Так устала, что даже думать было тяжело.
Андрей ушёл поздно вечером. Поцеловал меня в лоб, сказал, что завтра приедет. Я осталась одна. Точнее, не одна — в детском отделении лежал наш сын. Я ещё не придумала ему имя. Всё казалось, что рано. Но теперь, наверное, пора.
Я лежала и смотрела в потолок. В голове всё ещё крутилась история про деда и медведя. Про Бурого. Про то, как собака встала между людьми и зверем. Я думала: а кто встанет между мной и Галиной? Андрей? Или мне придётся самой?
За окном стемнело. В коридоре ходили люди. Где-то плакал ребёнок. Я закрыла глаза и провалилась в сон без снов.
Третий день в роддоме
В роддоме время шло странно. То тянулось, как жвачка, то проваливалось куда-то. Я кормила сына, спала, снова кормила. Медсестры ходили туда-сюда, гремели каталки, в коридоре кто-то постоянно разговаривал по телефону.
Андрей приезжал каждый вечер. Привозил мне яблоки, воду без газа, зарядку для телефона. Один раз притащил целый пакет печенья. Я посмотрела на него.
— Ты чего? — спросил он.
— Я на диете. Грудное.
— А. Ну, я не знал. Тогда я сам съем.
Он сел на стул и начал есть это печенье. Хрустел так, что медсестра выглянула из-за двери. Я не выдержала и засмеялась. Первый раз за эти дни. Андрей посмотрел на меня, улыбнулся уголком рта. Потом снова стал серьёзным.
— Ты имя придумала?
— Нет ещё.
— Давай Мишей? В честь твоего деда.
Я замерла. Про деда я ему рассказывала давно, ещё когда встречались. Про деревню, про собак, про Бурого. Он запомнил.
— Можно, — сказала я. — Только не Миша, а Михаил. Как дед.
— Михаил Андреевич, — сказал Андрей. — Звучит.
Он доел печенье, вытер руки о штаны и посмотрел в окно. Я видела, что он хочет что-то сказать, но не решается.
— Что? — спросила я.
— Мать звонила. Спрашивала, когда выписывают.
У меня внутри всё сжалось.
— И что ты сказал?
— Сказал, что не знаю. Но она всё равно узнает. Или через меня, или через кого-то.
— Андрей, я не хочу её видеть.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Она меня ударила. По лицу. При ребёнке. А потом ещё и воды эти. Если бы ты не пришёл…
— Я пришёл, — перебил он. — Я же пришёл.
— А если бы не пришёл?
Он молчал. В коридоре кто-то уронил железный лоток. Звук был такой, что я вздрогнула.
— Я поговорю с ней, — сказал Андрей. — Серьёзно. Я уже начал.
— Как ты начал?
— Сказал, чтобы она не приезжала в больницу. Что не надо.
— И что она?
— Сказала, что я неблагодарный. Что она меня растила одна. Что ты меня окрутила.
Я отвернулась к стене. Слёз не было. Просто пустота.
Бабушка пришла
На четвёртый день я спустилась в коридор — медсестра сказала, что там ко мне пришли. Я думала, Андрей. Но у окна стояла Галина.
В руках у неё был пакет. Обычный такой пакет, из «Пятёрочки». Она увидела меня и улыбнулась. Как будто ничего не было.
— Лариса. Ну наконец-то.
— Здравствуйте.
— Я тут принесла. Яблоки, памперсы. Не знаю, какие вы там покупаете, но эти хорошие. Дорогие.
Она протянула пакет. Я не взяла.
— Галина Петровна, зачем вы приехали?
— Как зачем? Внука посмотреть. У меня же теперь внук. Мальчик, да?
— Мальчик.
— Вот. А ты чего такая? Обиделась? Ну, бывает. Нервы. Я тогда тоже не в себе была. Ты же понимаешь, возраст, давление.
— Вы меня ударили.
— Ой, да что ты. Не била я тебя. Так, задела. Ты сама упала. Я тебе руку даже не заламывала. Ты просто неловкая. Вся в свою мать, наверное.
Я сжала кулаки. В животе ещё тянуло, шов после разрывов ныл. Я стояла в больничном халате, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя маленькой.
— Уходите, — сказала я.
— Что?
— Уходите, пожалуйста. Я не хочу с вами разговаривать.
Галина поменялась в лице. Улыбка исчезла.
— Ты мне не указывай. Я к сыну приехала. И к внуку. А ты тут никто. Поняла? Живёшь в моём доме, ешь мой хлеб, а ещё рот открываешь.
— Это дом Андрея тоже.
— Дом мой. Записан на меня. Так что не забывайся.
Из палаты вышла медсестра. Молодая, в синем халате. Она посмотрела на нас.
— Женщина, вы кто? Вам нельзя здесь находиться.
— Я бабушка.
— Бабушка может подождать на улице. Или прийти в часы посещения. А сейчас идите.
Галина посмотрела на неё, потом на меня. Потом развернулась и пошла к выходу. Пакет оставила на подоконнике. Яблоки выкатились одно за другим. Красные, блестящие.
Я вернулась в палату. Села на кровать. Руки трясло. В голове было пусто и шумно одновременно.
Вечером приехал Андрей. Я рассказала. Он слушал молча. Потом встал, подошёл к окну.
— Я ей сказал, чтобы не приезжала.
— Она приехала.
— Я знаю. Она мне потом звонила. Сказала, что ты её выгнала.
— Я не выгнала. Я попросила уйти.
— Без разницы. Она считает, что ты её выгнала.
— Андрей, мне всё равно, что она считает.
Он обернулся. У него было усталое лицо. Как у человека, который не спал неделю.
— Ларис, я не знаю, что делать.
— А я знаю. Мы не поедем к ней.
— Куда мы поедем? У нас нет квартиры.
— Снимем.
— На что? Я одну зарплату получаю. Ты в декрете. Кредит на машину.
— Значит, продадим машину.
— Ты serious?
— Что?
— Серьёзно, — поправился он. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он сел на стул. Потер лицо ладонями.
— Дай мне неделю. Я что-нибудь найду. У меня знакомый сдаёт комнату. Может, договоримся.
— Неделю.
— Да.
— Хорошо.
Он ушёл. Я осталась с сыном. Михаил спал в кроватке, сопел. Я смотрела на него и думала: как я вообще дожила до этого момента? Восемь месяцев терпела. Молчала. Улыбалась. А теперь всё сломалось.
Выписка
Выписали нас через два дня. Андрей приехал с автокреслом. Он взял его у друга. Кресло было старое, с какими-то пятнами, но чистое. Михаил в нём утонул. Я поправила ремни, он скривился, но не заплакал.
На улице было холодно. Ветер гнал листья по асфальту. Андрей открыл заднюю дверь. Я пристегнула кресло. Потом села вперёд.
— Куда? — спросила я.
Он завёл машину. Помолчал.
— К маме.
— Андрей.
— На неделю. Я обещал. Я найду комнату. Просто потерпи.
— Я не хочу там быть.
— Я знаю. Но сейчас некуда. Я не могу тебя с грудным ребёнком в общежитие везти.
Я отвернулась к окну. В зеркале заднего вида я видела Михаила. Он спал. Ему было всё равно, где жить. А мне было не всё равно.
Мы приехали. Дом стоял как обычно. Калитка скрипнула. На крыльце лежал коврик. Галина открыла дверь до того, как мы подошли. Она была в халате и тапках. На кухне что-то шипело.
— О, приехали, — сказала она. — Ну, заходите.
Я вошла. В доме пахло борщом и стиральным порошком. Галина посмотрела на кресло с Михаилом.
— Дай подержать.
Я сделала шаг назад.
— Он спит.
— Я не укушу. Я бабушка.
— Мама, потом, — сказал Андрей.
— Что значит потом? Я что, не имею права внука подержать?
— Имеешь. Но не сейчас.
— А когда? Когда ты меня в дом престарелых сдашь?
Андрей вздохнул. Прошёл на кухню. Я осталась в прихожей. Галина смотрела на меня. Я смотрела на неё. Между нами стояло кресло с ребёнком.
— Ладно, — сказала она. — Проходи. Не на пороге же стоять.
Я прошла в комнату, которую мы занимали раньше. Там всё было по-старому. Кровать, шкаф, стол. Только на столе лежала записка. Я подошла. Почерк Галины. «Не забудь про посуду. Я не убираю за кем попало».
Я скомкала записку. Бросила в мусорку. Михаил заворочался. Я взяла его на руки. Он открыл глаза, посмотрел на меня. Смешно так, будто спрашивал: «Ну и что мы тут делаем?»
— Ничего, — прошептала я. — Что-нибудь придумаем.
В коридоре Галина что-то говорила Андрею. Он отвечал тихо. Потом дверь на кухню закрылась. Я слышала только голоса. Не слова. Но по интонации поняла: они ругаются.
Михаил заплакал. Я начала его качать. В окне было видно, как во дворе соседка вывешивает бельё. Обычная жизнь. А у нас тут война.
