Андрей встал.
Не резко, не с грохотом. Просто поднялся, оперся ладонями о стол и посмотрел на мать. Я сидела рядом и видела, как у него побелели костяшки пальцев.
В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне у Людмилы гудит духовка.
— Мам, — сказал Андрей. Голос ровный, но какой-то чужой. — Это что?
Людмила улыбнулась. Даже не поморщилась. Поправила салфетку на коленях и только потом подняла на него глаза.
— А что? — Она сделала маленький глоток из бокала. — Я подумала, мальчику будет… привычнее.
Николай со своего места бросил на неё взгляд. Я никогда не видела у свёкра такого лица. Он медленно положил вилку и открыл рот, но Людмила его опередила.
— Не начинай, Коля. Это семейный ужин. Не порти праздник.
У меня внутри всё сжалось. Не из-за неё. Из-за Максима. Он всё ещё сидел рядом со мной, вцепившись в рукав моего платья. Молчал. Даже не плакал. Просто смотрел в эту миску, как будто боялся, что если отвести взгляд, станет ещё больнее.
Я наклонилась к нему и тихо сказала:
— Пойдём выйдем, хорошо?
Он не ответил. Только покачал головой.
Андрей тем временем обошёл стол, взял миску в руки. Медленно, словно она была из стекла. Поставил её на отдельный столик у стены и вернулся к матери.
— Я спрашиваю ещё раз, — теперь его голос звучал тише. — Зачем?
Людмила вздохнула, как вздыхает уставшая учительница перед глупым учеником.
— Андрюш, ну не начинай. У мальчика отец из приличной семьи, а воспитывают его среди грязных подносов. Что удивляться, что он ведёт себя, как щенок.
— Что он сделал? — перебил Андрей. — Конкретно. Что сделал мой сын?
Людмила посмотрела на Максима. Потом на меня. С таким выражением, будто мы обе испортили ей цветочную композицию.
— Он не воспитан. Ест не так. Сидит не так. Даже не знает, какой вилкой есть рыбу.
— Ему восемь, — сказал Андрей.
— Тем более. Пора учиться.
Я сидела и чувствовала, как кровь стучит в висках. Максим ест аккуратно. Я сама его учила с трёх лет. И он прекрасно знает, какой вилкой есть рыбу, потому что я купила детскую энциклопедию по этикету и мы иногда играли в ресторан дома.
Но я не сказала этого вслух. Просто прижала сына к себе.
— Я надеялась, — продолжила Людмила, — что рождественский ужин станет для него уроком. А для тебя… поводом задуматься.
— О чём? — Андрей сложил руки на груди.
— О том, как ты живёшь. О том, что твой сын должен знать своё место.
В этот момент один из родственников — дядя Андрея — осторожно кашлянул.
— Может, успокоимся? Праздник всё-таки.
— Вот именно, — Людмила улыбнулась. — Праздник. Давайте уже есть. Остывает.
И она как ни в чём не бывало потянулась за салатником.
Андрей не двигался.
— Мама, — сказал он. — Либо ты сейчас извиняешься перед Наташей и Максимом, либо мы уходим.
Людмила замерла. На секунду мне показалось, что она сейчас рассмеётся. Или отмахнётся. Или скажет что-нибудь вроде «ну не будь ребёнком». Но она посмотрела на него очень спокойно и тихо произнесла:
— Я не извиняюсь перед теми, кто не достоин моего уважения.
Всё. Именно эту фразу я боялась услышать последние шесть лет.
Андрей молча пошёл к выходу.
Я поднялась. Помогла Максиму встать. Он послушно взял своё пальто, но в дверях остановился и оглянулся на бабушку.
Я думала, он что-нибудь скажет. Дети часто выдают в такие моменты то, что не решаются сказать взрослые.
Максим просто сказал:
— С Рождеством, бабушка.
И вышел.
Людмила даже не повернула головы.
Дорога домой
В машине никто не разговаривал.
Андрей вёл. Пальцы на руле сжимал так, что кожа поскрипывала. Я сидела сзади с Максимом. Он прижался щекой к моему плечу и смотрел в окно на проплывающие огни.
Город был красивый. Снег шёл крупными хлопьями. Вдоль дороги стояли наряженные ёлки, где-то мигали гирлянды. Обычный рождественский вечер.
Только на заднем сиденье пахло не праздником, а усталостью и детской обидой.
— Мам, — вдруг тихо спросил Максим. — Я правда ем как собака?
Я почувствовала, как у меня запершило в горле.
— Нет, родной. Ты ешь как воспитанный мальчик.
— Тогда почему бабушка так сказала?
Я поймала взгляд Андрея в зеркале заднего вида. Он не знал, что ответить. И я не знала.
Потому что не было ответа, который мог бы объяснить ребёнку, зачем взрослая женщина поставила ему собачью миску.
— Бабушка… — я подбирала слова медленно, как будто шла по тонкому льду. — Она несправедлива. Иногда взрослые бывают несправедливыми, даже если они бабушки.
— Она меня не любит?
Вот тут я не выдержала. Прижала его крепче.
— Она не умеет любить, Максим. Это не про тебя. Это про неё.
Максим помолчал.
— А дедушка?
— Дедушка любит, — я погладила его по голове. — Очень.
— А папа?
— Папа любит больше всех, — Андрей сказал это не оборачиваясь. Голос у него сел.
Максим вздохнул.
— Тогда ладно.
И уснул через десять минут. Во сне периодически вздрагивал, как будто продолжал слышать эти слова.
Дома я уложила его в кровать, не став переодевать в пижаму. Просто снял ботинки, куртку. Он свернулся клубочком под одеялом и притянул к себе старого плюшевого пса, которого когда-то выиграл в тире на ярмарке.
Я стояла в дверях его комнаты и смотрела на него. На его отца, который во сне прижимал к себе эту дурацкую игрушку, как будто она могла защитить его от всего.
Андрей подошёл сзади и положил мне руки на плечи.
— Прости, — прошептал он.
— За что?
— За то, что повёз нас туда. За то, что не прекратил это раньше.
Я не ответила. Потому что виноватой себя чувствовала не меньше.
Ночной разговор
Мы сидели на кухне. Вдвоём. Андрей пил чай, я просто крутила в руках ложку.
На столе стоял наш несостоявшийся торт. Я испекла его утром: три коржа, сливочный крем, ягоды сверху. Он так и остался в переноске. Мы даже не успели его показать.
Андрей взял нож.
— Будем?
Я кивнула.
Он отрезал два куска. Поставил тарелку передо мной.
— Она всегда такая была, — сказал он наконец. — Я просто надеялся, что с возрастом станет мягче.
— Ты не обязан перед мной оправдываться.
— Я и не оправдываюсь. Просто… устал.
Мы ели торт. Он был вкусный, но я не чувствовала вкуса. Только механически жевала.
— Знаешь, — Андрей посмотрел на меня. — Я ведь рос в этом. Каждый праздник — как экзамен. Не так сел. Не так взял бокал. Не та вилка. Улыбнись. Рот не открывай, когда жуёшь. Спина ровно. Не чавкай. Не спорь. Не смейся громко. Не будь самим собой.
Он усмехнулся.
— Я только с тобой понял, что можно есть пиццу руками и это никого не убьёт.
Я промолчала.
— А теперь она взялась за Максима.
— Андрей, я понимаю, что она твоя мать.
— Она перестала быть моей матерью, когда поставила моему сыну миску для собаки.
Он сказал это без злобы. Устало.
Я встала, убрала тарелки в мойку, вымыла руки. Потом обернулась.
— Что будем делать дальше?
— Я позвоню ей завтра.
— Зачем?
— Скажу, что пока она не извинится, нас не будет в её доме.
— А если не извинится?
Андрей долго молчал.
— Значит, у Максима больше нет бабушки.
Я смотрела на него и думала: сколько ещё он сможет так говорить? Завтра, через неделю, через месяц. Людмила умеет ждать. Она могла быть очень обаятельной, когда ей нужно. Я помнила, как она умела звонить после скандалов и небрежно спрашивать: «Ну что, ты остыла?»
— Не звони завтра, — сказала я. — Дай себе пару дней.
— Зачем?
— Чтобы не наговорить лишнего.
Он кивнул.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок. Вспоминала, как Людмила смотрела на Максима. Нет, не как на внука. Как на пятно на дорогой скатерти.
И ещё я вспоминала, как Николай тогда опустил глаза. Не встал. Не сказал ни слова. Просто опустил глаза.
Почему?
Вот это я не могла понять.
Утро
На следующее утро Максим спросил, поедем ли мы к бабушке ещё раз.
Мы сидели в моей пекарне. Было семь утра. Я разогревала духовку и расставляла свежие круассаны. Максим в своём уголке раскладывал орехи на печенье.
Я посмотрела на него.
— А ты бы хотел?
Максим подумал.
— Я бы хотел, чтобы она была добрая, — ответил он. — Но она злая. И я не знаю, как быть.
— Иногда люди не меняются.
— Совсем-совсем?
— Некоторые. Очень редко.
Он нахмурился, и на переносице появилась смешная складочка. Такая же, как у Андрея.
— Жалко, — сказал Максим.
— Что жалко?
— Что у неё внутри нет кнопки «стать доброй». Я бы нажал.
Я рассмеялась, но в глазах защипало.
— Да, было бы здорово.
Он положил орешек на печенье и добавил:
— Мам, а можно я сегодня побуду с тобой? Не пойду в школу.
— Нездоровится?
— Нет. Просто хочу быть с тобой.
Я разрешила. Написала учительнице, что семейные обстоятельства.
В тот день Максим весь день крутился в пекарне. Помогал раскладывать салфетки, поливал базилик на подоконнике, даже вытер крошки с полок. Вечером подошёл ко мне, обнял за талию и сказал:
— Я рад, что ты у меня есть.
И вот вроде обычные слова. Но я поняла: он не просто так это сказал. Он впервые по-настоящему почувствовал, что наш дом — это не место, откуда он пришёл, а место, где его любят.
Звонок Николая
Через два дня позвонил свёкор.
— Наташ, привет. Не отвлекаю?
Я как раз разминала тесто для хлеба. Руки были в муке. Ответила, держа телефон плечом.
— Нет, Николай Иванович, всё нормально.
— Как вы?
— Держимся.
Он помолчал.
— Наташ, я не знаю, как это сказать… Я виноват. Надо было тогда встать. Но я не смог.
Я молчала.
— Людмила… она моя жена. Мы сорок лет вместе. Она никогда такой… — он замялся. — Нет. Враньё. Она и раньше была жёсткой. Просто я закрывал глаза.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что вы — единственная, кто никогда не лебезил перед ней. Может, поэтому она вас и не выносит.
Я села на табурет у печи.
— Николай Иванович, а вы знали? Про миску?
— Нет. Если бы знал — не позволил бы. Я не знал, клянусь. Увидел, когда все сели. У меня слов не было.
— Почему вы не встали?
— А что бы я сделал? Устроил скандал при всех? Утащил её в спальню? Выплеснул суп ей на платье? Она пережила бы. Она сильнее меня.
Он говорил спокойно, но я слышала, как ему тяжело.
— Вы знаете, что Андрей больше не хочет привозить нас.
— Знаю. Он мне вчера сказал.
— И что вы думаете?
— Думаю, это будет правильно. Пока она не извинится.
— А она извинится?
Николай вздохнул.
— Не знаю. Она всегда считала, что извинения — для слабых.
— Тогда мы не приедем.
— Я понимаю.
Мы помолчали.
— Наташ, можно я приеду к вам сам? Тихо. Без неё. Просто повидать Максима. Я подарок ему купил.
У меня не было причин отказывать. Я сказала, что можно. Он спросил, во сколько лучше. Мы договорились на воскресенье.
Приезд деда
В воскресенье Николай приехал один.
Без водителя. За рулём старой «Ауди». В пальто, которое он носил ещё лет десять. Оказалось, что в багажнике у него две коробки: одна с набором для рисования — Максим недавно начал увлекаться акварелью. Вторая — для меня. Дорогой итальянский нож для теста, завёрнутый в крафтовую бумагу.
— Я не покупал ничего, что нужно мыть и сервировать, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Решил, что лучше — полезное.
Максим его обнял раньше, чем Николай успел раздеться.
— Дедушка!
— Здорово, артист.
Я смотрела на них и думала: как же так? В одном доме живут два человека, и один из них способен на тепло, а второй — только на холод.
Мы сели пить чай. Максим показывал деду свои рисунки. Николай смотрел внимательно, задавал вопросы. Потом мы вместе пошли гулять в парк.
Снег поскрипывал под ногами. Максим убегал вперёд, ловил снежинки языком.
— Когда он успел вырасти? — спросил Николай.
— У вас не было времени заметить.
— Из-за неё?
— Из-за обстоятельств.
Николай шёл рядом, сунув руки в карманы пальто.
— Я ведь его первый раз увидел, когда ему было два года. Людмила тогда сказала, что мы не поедем в больницу, потому что это «неудобно для посетителей».
— А вы?
— Я поехал на следующий день. Один. Но таких «на следующий день» было мало.
Мы дошли до мостика через замёрзший пруд. Максим кидал камешки на лёд.
— Я хочу чаще видеться, — сказал Николай. — Без Людмилы. Понимаю, что это сложно, но я хочу.
— Приезжайте. Мы не против.
— А Андрей?
— Андрей устал. Но он не запрещает вам видеть внука.
Николай кивнул.
— Я поговорю с ней. Не сразу. Но я должен хотя бы попробовать.
— Зачем?
— Потому что если не попробую, не смогу жить с собой.
Я не стала спорить.
Неделя тишины
Людмила не звонила.
Андрей проверял телефон чаще обычного. Иногда откладывал в сторону, потом снова брал. Понимал, что ждёт звонка, злился на себя за это.
— Она выжидает, — сказал он однажды вечером. — Думает, что мы сломаемся первыми.
— А мы?
Он посмотрел на меня.
— Я не сломаюсь.
Я знала, что он держится. Но я знала и то, что ему больно. Всё-таки это его мать. Сколько бы лет ему ни было.
Как-то вечером Максим подошёл к Андрею с листком бумаги.
— Пап, можно я напишу бабушке письмо?
Андрей насторожился.
— Зачем?
— Ну, иногда, когда людям трудно говорить, они пишут. Я так видел в одном фильме.
— Что ты хочешь ей написать?
— Чтобы она на меня не злилась.
Андрей замер.
— Максим, она не злится на тебя.
— Тогда почему она так со мной?
Я оставила их вдвоём. Слышала только, как Андрей медленно подбирал слова.
— Иногда человек внутри очень несчастный. И ему от этого плохо. И он делает плохо другим. Это не потому, что ты сделал что-то не так.
— А почему она несчастная? У неё же большой дом.
— Дом — это не всегда про счастье.
Максим помолчал.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я напишу ей, что желаю ей счастья.
— Пиши, — тихо сказал Андрей.
Он так и не отправил это письмо. Мы не знаем, отправил ли он его вообще. Но сам факт, что ребёнок ищет способ достучаться, меня убивал.
Звонок
Людмила позвонила через одиннадцать дней.
Я была на кухне. Телефон лежал на подоконнике. На экране высветилось: «Людмила». Сердце пропустило удар.
Я не ответила.
Она набрала снова.
Я сбросила.
Через минуту пришло сообщение: «Мне нужно поговорить с тобой. Не с Андреем. Приезжай в четверг к нам. Одна».
Я долго смотрела на экран.
Потом показала Андрею.
Он нахмурился.
— Не поедешь.
— Я не спрашивала разрешения.
— Наташ, она тебя сожрёт.
— Я работаю с тестом шесть лет. Меня сложно сожрать.
Он вздохнул.
— Я поеду с тобой.
— Нет. Она хочет говорить со мной.
— Вот именно поэтому одна ты не поедешь.
Мы поругались. Впервые за долгое время. Нормально так поругались, с криками. Он стучал ладонью по столу. Я выливала воду из чайника слишком резко, и брызги летели на плиту. Максим был у соседки, поэтому мы не сдерживались.
— Это моя мать! — кричал Андрей. — Я сам с ней разберусь!
— Уже разобрался! — кричала я в ответ. — Шесть лет разбираешься, а она ставит нашему сыну миску для собаки!
Он затих.
— Ты правда думаешь, что я виноват?
— Я думаю, что ты боишься оставить нас с ней один на один, потому что знаешь, на что она способна. А я хочу услышать, что она скажет. Хочу разобраться.
— И что дальше? Ты приедешь туда, она устроит тебе цирк, ты вернёшься разбитая.
— Или не вернусь.
— В смысле?
— В смысле, Андрей, — я выключила плиту, повернулась. — Или мы оба научимся стоять перед ней прямо, или она будет сжирать нас по частям до конца жизни.
Он смотрел на меня долго.
— Хорошо, — сказал он. — Но если что-то пойдёт не так, я приеду за тобой.
Визит к Людмиле
В четверг я надела тёмно-зелёное платье. То самое, которое Людмила когда-то назвала «слишком простым». Уложила волосы. Подкрасила губы.
Чувствовала себя как перед боем.
Андрей ждал в машине возле дома. Я сказала ему, чтобы не глушил мотор.
— У тебя двадцать минут, — сказал он.
— Дай сорок.
— Двадцать пять.
Я вышла из машины. Открыла знакомую калитку. Поднялась по ступеням. Людмила открыла сама. Без прислуги. Дом был пустой — наверное, специально всех отпустила.
— Проходи, — она отступила в сторону.
В гостиной пахло хвоей и кофе. На столе — две чашки. Она села напротив.
— Спасибо, что приехала.
— Я приехала, потому что хочу понять.
— Что именно?
— Зачем ты сделала это с Максимом.
Людмила поджала губы.
— Я не буду извиняться, если ты за этим.
— Я знаю.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Ты всегда была для меня чужой, Наталья. С самого начала. Ты не вписываешься.
— В твою семью?
— В мой мир.
— Я не просила впускать меня в твой мир. Я просила уважения к моему сыну.
Людмила медленно размешала сахар в чашке. Ложечка звякала о фарфор.
— Ты родила Андрею сына. Я это признаю.
— Какая честь.
— Не ерничай.
— Тогда говори прямо.
Она отложила ложку.
— Я хочу, чтобы Максим стал частью семьи. Но для этого он должен соответствовать.
— Семья — это не экзамен, Людмила.
— В нашем случае — именно экзамен. Моя мать также проверяла меня. И я ей благодарна.
— И что, она тоже ставила тебе собачью миску?
Людмила побледнела.
— Не смей.
— Что? Правду не смей? Максиму восемь. Он до сих пор просыпается по ночам и спрашивает, почему бабушка считает его собакой. Это то, чего ты хотела?
Она отвернулась к окну.
— Я не хотела, чтобы он плакал. Я хотела, чтобы он закалился.
— Он не в армии. Он ребёнок.
— В нашем мире все закаляются с детства.
— Тогда мне жаль тебя, — я не собиралась этого говорить, но вырвалось.
Людмила резко повернулась.
— Меня? Ты жалеешь меня?
— Да. Потому что ты никого не пускаешь к себе. Даже собственного сына.
Тишина.
Часы на каминной полке тикали. Где-то наверху еле слышно шумел котёл. За окном ветер качал голую ветку клёна.
— Андрей считает, что я испортила ему детство, — тихо сказала Людмила.
— А ты сама?
— Я дала ему всё.
— Кроме свободы.
— Свобода не кормит.
— Он вырос сытым и несчастным. Сейчас у него семья, ради которой он готов порвать с тобой. Ты к этому шла?
Людмила взяла чашку, сделала глоток. Рука у неё немного дрожала.
— А если я извинюсь?
— Перед Максимом.
— А если перед тобой?
— Перед сыном. В глаза. И не при всех, а наедине.
Она смотрела на меня, как на наглую продавщицу, которая требует вернуть деньги за чёрствый хлеб.
— Ты хочешь, чтобы я унизилась?
— Я хочу, чтобы мой сын перестал плакать по ночам.
Она долго молчала.
— Я подумаю.
— Подумай.
Я встала.
— И ещё, Людмила. Если когда-нибудь ещё раз тронешь Максима — словом, взглядом, намёком, чем угодно — я не буду устраивать сцен. Я просто заберу из твоей жизни последних людей, которые ещё хотят с тобой разговаривать.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Предупреждаю.
Я вышла.
Андрей ждал у машины. Он курил. Хотя бросил три года назад.
— Ну? — он посмотрел на меня напряжённо.
— Она не сказала «нет».
— И не сказала «да».
— Именно.
Мы сели в машину. Он завёл мотор.
— Как ты?
Я откинулась на сиденье и впервые за несколько часов выдохнула.
— Как будто побывала в аквариуме с пираньями.
— И что?
— Ничего. Меня не съели.
Он усмехнулся.
— Поехали домой. Максим ждёт.
Разговор с Максимом
Вечером Максим спросил:
— Мам, а где ты была?
Я не стала врать.
— Разговаривала с бабушкой.
Он поджал ноги к груди.
— Она опять злилась?
— Нет. Мы просто говорили.
— Обо мне?
— Обо многом. О нас.
Максим задумался.
— Я ей написал письмо, но не отправил.
— Знаю.
— Я хотел спросить, можно ли ей его передать.
— Можно. Если хочешь.
Он убежал в свою комнату и принёс сложенный вчетверо лист. Я не читала. Просто положила в сумочку.
— Когда ты её увидишь?
— Не знаю. Может, скоро.
Максим забрался ко мне на колени. Он давно так не делал — уже большой.
— Мам, а если она снова будет злая?
— Тогда мы снова уйдём.
— Всегда?
— Всегда.
Он прижался головой к моей груди.
— А если она сделает вид, что добрая, а потом опять?
Я поняла, что он уже не доверяет. И это было самое грустное. В восемь лет уметь ждать подвоха от близкого человека.
— Тогда решим вместе.
— Хорошо, — прошептал он.
Через три дня
Людмила позвонила сама. В этот раз я ответила.
— Я бы хотела пригласить вас к себе. В субботу. Только вы втроём. И Николай.
— Зачем?
— Я хочу поговорить с Максимом.
Я позвала Андрея. Он подошёл, прижал трубку к уху.
— Мам?
— Андрюш, мне нужно встретиться с вами.
— Если это снова сцена — не надо.
— Нет. Я просто хочу поговорить.
Мы посовещались. Максим сказал, что хочет поехать. Я видела, что ему страшно, но он хочет.
— Только без вашего представления, — сказала я Людмиле.
— Без.
В субботу мы снова ехали по той же дороге. Тот же дом. Тот же хрусталь. Только теперь нас встретил Николай. Он обнял Максима, потом меня, потом Андрея.
— Ну что ж, — сказал он. — Проходите.
Людмила ждала в гостиной. На ней был скромный серый свитер. Без украшений. Без макияжа.
Она выглядела старше обычного.
— Здравствуй, Максим, — сказала она.
— Здравствуйте, бабушка.
Тишина.
Андрей стоял рядом со мной, напряжённый, как струна. Николай смотрел то на нас, то на неё.
Людмила села на диван. Достала из кармана сложенный лист. Я узнала почерк Максима.
— Ты написал мне письмо, — сказала она.
Максим кивнул.
— Я его прочитала.
Она помолчала.
— Максим, я… — Людмила поджала губы, потом снова заговорила: — Я должна попросить у тебя прощения. За тот ужин. И за то, что говорила раньше.
Я боялась дышать.
— Я вела себя недостойно, — продолжила она. Голос был ровный, но мне показалось, что ей тяжело. — И я понимаю, что этого мало. Но я хочу, чтобы ты знал: дело не в тебе. Я… я не умею иначе. И я хочу попробовать.
Максим смотрел на неё. Я видела, как он сжимает край моей куртки.
— Это значит, вы больше не будете злой? — спросил он тихо.
Людмила подняла на него глаза.
— Я постараюсь.
— Честно?
— Честно.
Максим подошёл к ней. Медленно, не сводя взгляда. Остановился в паре шагов.
— Тогда можно я вас обниму?
Людмила замерла.
А потом кивнула.
Он обнял её. Она сначала сидела неподвижно. Потом осторожно положила ладонь ему на спину. Я увидела, как у неё дрогнул подбородок.
Николай отвернулся к окну. Андрей стоял бледный.
А я стояла и думала, что не знаю, что будет дальше. Не знаю, можно ли верить. Не знаю, настоящая ли это перемена или просто пауза.
Но в ту минуту, глядя, как мой сын обнимает женщину, которая шесть лет не могла найти для него ни одного доброго слова, я почувствовала только одно.
Усталость.
И каплю надежды.
Мы остались на ужин. Без собачьих мисок. Без колкостей. Людмила сидела тихо. Иногда ловила мой взгляд и отводила глаза.
Максим рассказывал про школу. Она слушала.
Николай подливал всем чай. Андрей почти ничего не ел, просто смотрел на мать.
Когда мы уже собирались домой, Людмила вышла в прихожую.
— Наталья, — окликнула она.
Я обернулась.
— Спасибо, что при
