Я стоял и смотрел на эту сумку. Обычная такая, тряпичная, с выцветшим рисунком — не то цветы, не то бабочки. Олена любила такие вещи, у неё весь шкаф был забит подобными сумками, она их называла «базарными», хотя покупала не на базаре, а в каких-то маленьких магазинчиках, куда мы с ней иногда заходили после школы, когда я забирал её, ещё совсем девчонку, с продлёнки.
— Что это? — спросил я, хотя вопрос был глупый. Понятно, что не просто так она мне её протягивает.
Марта не ответила. Только сжала губы, как делала всегда, когда не хотела плакать при чужих. Вся в мать. Олена в детстве тоже так делала — молчала до последнего, а потом уходила в свою комнату и уже там ревела в подушку, чтобы я не слышал.
— Дедушка, — позвала Аня, и голос у неё был такой тихий, что я еле разобрал. — Мы домой поедем?
Я кивнул, взял сумку, повесил на плечо. Она была лёгкая, почти невесомая. Внутри что-то мягко перекатилось, когда я её поднял.
— Поедем, — сказал я. — Поедем домой.
И мы пошли к моей старой «Шкоде», которая стояла у ворот кладбища, припаркованная на обочине возле покосившегося забора. Я открыл заднюю дверь, усадил девочек. Марта села у окна, прижав раму с фотографией к коленям. София — посередине, Аня с другой стороны, пристёгивая ремень так, как её учили в детском саду, медленно и сосредоточенно.
Я обошёл машину, сел за руль. Посмотрел в зеркало заднего вида. Три пары глаз, три бледных лица, три тёмных платья, которые им купили в спешке за два дня до похорон, потому что ничего чёрного у них не было — Олена не любила чёрный цвет, говорила, что он старит.
— Пристегнулись? — спросил я.
София кивнула. Марта посмотрела на меня в зеркале, и я вдруг понял, что она так и не сказала ни слова с того момента, как Андрей уехал.
Я завёл мотор. Он кашлянул, как кашлял всегда, и через секунду заработал ровно. Дворники смахнули морось с лобового стекла. Я включил печку, потому что воздух в машине был влажный и холодный, а девочки, несмотря на тёплые пальто, всё равно дрожали.
— Заедем в магазин, — сказал я, не оборачиваясь. — Надо купить молоко, хлеб. И что-нибудь к ужину. Вы голодные?
Аня закивала. София тихо сказала: «Немножко». Марта молчала.
Я тронулся с места. Колёса мягко зашуршали по мокрому гравию. Позади остались ворота кладбища, фигуры людей в чёрном, венки с лентами, которые уже начали промокать под дождём. Впереди — серая дорога, пустая и мокрая, ведущая в город.
Мы ехали молча минут десять. Я думал про сумку, которая лежала на переднем пассажирском сиденье. Фиолетовая тряпка, застёжка-молния, потёртые ручки. От Олены даже сейчас, наверное, пахло её духами — чем-то цветочным, лёгким, как весенний утренник.
— Деда, — подала голос София. — А папа правда больше не будет с нами жить?
Вот так. Прямо в лоб. Девять лет, а спросила, как взрослая.
Я сжал руль. Посмотрел в зеркало. София смотрела на меня спокойно, ждала ответа.
— Правда, — сказал я. — Вы будете жить у меня.
— А он женится на той тёте? — спросила Аня, и в голосе у неё звучало такое детское любопытство, что меня передёрнуло.
— Не знаю, — ответил я.
Аня заёрзала на сиденье, вытянула ноги в чёрных колготках, поправила платье.
— У неё машина белая, — сказала она. — Большая.
— У кого? — не понял я.
— У тёти, которая приезжала к папе, — ответила Аня. — Она один раз нас из школы забирала. Мы ещё не хотели с ней ехать, а папа сказал, что надо.
Я нахмурился.
— Когда это было?
Аня пожала плечами.
— Ну когда мама в больнице была.
Марта резко повернулась к сестре и шикнула:
— Аня, замолчи.
Но было поздно. Я уже слышал. И внутри у меня что-то медленно, как вода по трубам, начало закипать.
— Когда мама была в больнице, — повторил я, глядя на дорогу.
Никто не ответил.
Я свернул к супермаркету, припарковался. Выключил мотор. В машине стало тихо, только слышно было, как дождь стучит по крыше.
— Ладно, — сказал я. — Сначала еда. Потом поговорим.
Вечер первого дня
Дом встретил нас тишиной. Старый дом на окраине, где я живу один с тех пор, как умерла моя Нина, — теперь уже не один, а с тремя внучками, которые сняли обувь в прихожей, аккуратно поставили её в ряд и прошли в гостиную, как гости, а не как родные.
Я включил свет. Разобрал пакеты. Поставил чайник. Достал сковороду, разбил яйца, замешал омлет. Олена в детстве обожала мой омлет — пышный, с молоком, на сливочном масле. Я всегда добавлял в него немного сахара, и Нина ругалась, что я порчу детям аппетит.
Теперь я готовил его внучкам.
Девочки сидели за столом, не разговаривая. Аня болтала ногами, потому что стул был слишком высокий. София крутила в руках салфетку. Марта смотрела в одну точку перед собой, и на лице у неё было выражение, которое я не мог понять.
Я расставил тарелки. Разлил чай. Порезал хлеб. Сел напротив.
— Ешьте, — сказал я.
Аня первая взяла вилку. София последовала за ней. Марта не притронулась.
— Марта, — тихо позвал я.
Она подняла глаза. Глаза были сухие, но красные, как после бессонной ночи.
— Я не хочу, — сказала она.
— Немного. Хотя бы кусочек.
Она покачала головой. Потом встала, взяла свою тарелку и отнесла в раковину. Без звука. Поставила и замерла у окна, разглядывая мокрый сад, который уже тонул в сумерках.
Я знал это окно. Олена тоже любила возле него стоять, когда была девочкой. Особенно осенью, когда деревья теряли листья, а по стеклу бежали капли. Она говорила, что на это можно смотреть вечно.
Я вздохнул, откусил от своего омлета, но вкуса не почувствовал.
— Дедушка, а можно мы телевизор посмотрим? — спросила Аня с набитым ртом.
— Можно, — кивнул я. — Только недолго. И найдите какое-нибудь кино без страшного.
Девочки ушли в гостиную, а я остался на кухне, глядя в спину Марте. Она стояла всё так же, не двигаясь, обхватив себя руками за плечи. Я видел, как напряжены её худые лопатки под тёмным платьем.
— Марта, — позвал я снова. — Подойди ко мне.
Она обернулась. Медленно подошла. Села на краешек стула, положила руки на колени.
— Ты хочешь мне что-то показать? — спросил я. — Сумка. Ты ведь её не просто так мне дала.
Марта посмотрела в сторону гостиной, откуда уже доносились звуки какого-то мультфильма. Потом снова на меня.
— Мама оставила кое-что, — сказала она шёпотом. — Она сказала, чтобы мы хранили это до определённого дня.
— Какого дня?
Марта помедлила.
— До дня, когда папа решит жениться снова.
У меня внутри всё оборвалось.
— И ты знаешь, что там?
Она кивнула.
— Кое-что. Не всё. Мама не разрешала всё смотреть. Только сказала, что, если папа объявит о свадьбе, мы должны передать это тебе.
— Почему мне?
Марта пожала плечами.
— Она говорила, что только ты поймёшь, что с этим делать. Сказала: «Дедушка знает людей. Дедушка не испугается».
Я сглотнул. Руки сами сжались в кулаки под столом.
— А когда она это говорила?
Марта отвела взгляд.
— Когда уже болела. Осенью. Мы к ней в больницу приезжали. Помнишь?
Помнил. Я приезжал каждые выходные. Олена лежала в отделении онкологии, но нам всем говорила, что это временно, что она справится, что летом мы поедем купаться, как раньше. Она так ни разу не заплакала при нас. Ни разу не показала, что ей страшно.
— Она тогда уже знала? — спросил я глухо.
Марта снова пожала плечами.
— Мама всегда всё знала, — сказала она. — Про папу тоже.
Из гостиной донёсся смех Ани — мультфильм попался смешной. Я взглянул на сумку, которая так и осталась лежать на стуле у входа.
— Сейчас не время, — сказал я. — Вы устали. Ложитесь спать. А завтра разберёмся.
Марта кивнула, но с места не сдвинулась.
— Дедушка, — снова начала она. — А если папа заберёт нас?
— Не заберёт.
— А если он передумает?
— Не передумает.
— А если та тётя его заставит?
Я впервые услышал, как у неё дрожит голос. Совсем чуть-чуть, но я услышал.
— Она не заставит, — сказал я. — Никто вас не заставит.
Марта опустила глаза. Потом встала и пошла к гостиной, но у двери остановилась.
— Там мамина тетрадь, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — И конверт с надписью. Мы не открывали. Честно.
— Верю, — ответил я.
Она ушла. Я остался на кухне один, сидел и слушал, как тикают настенные часы, как булькает вода в радиаторе, как где-то за окном капает с крыши.
Потом встал, налил себе чаю, хотя чай уже остыл, и подошёл к сумке.
Расстегнул молнию.
Внутри лежала тетрадь в твёрдой обложке, тёмно-синей, с потёртыми уголками. Я узнал её сразу. Олена вела такие тетради с детства — записывала то рецепты, то стихи, то какие-то бесконечные списки. Никогда не давала их смотреть, прятала под матрасом или в ящике с бельём.
Рядом с тетрадью лежал конверт из плотной бумаги. На нём — неровные буквы, написанные, судя по всему, второпях:
«Открой после того, как Андрей объявит о новой женитьбе. Если не объявит — сожги. Не читая».
Я повертел конверт в руках. Оленин почерк. Я узнавал его из тысячи — с наклоном влево, с мелкими петлями на «р» и «д». Так она писала с детства, сколько я помню.
Мне хотелось открыть сразу. Просто взять и разорвать конверт, вытащить всё, что там внутри, и узнать, что за чертовщину затеяла моя дочь перед смертью.
Но я сдержался.
Потому что в гостиной сидели три девочки, которые только что похоронили мать. Потому что завтра утром им нужно было просыпаться в незнакомом доме. Потому что у меня не было права раскрывать то, что Олена доверила им, прямо у них на глазах.
Я застегнул сумку, убрал её в шкаф в прихожей, на верхнюю полку, за старые шарфы. Туда, где девочки не смогут достать.
И пошёл стелить им постель.
Первая ночь
Они уснули не сразу. Аня попросила оставить дверь приоткрытой, чтобы ей не было страшно. София лежала на спине, глядя в потолок, и молчала. Марта отвернулась к стене, поджала колени к груди и, кажется, плакала, но тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Я пожелал им спокойной ночи, погасил верхний свет, оставил только ночник на подоконнике — старый такой, в форме месяца, который Нина купила ещё когда Олена была маленькой. Он светил мягким жёлтым светом, и мне показалось, что в комнате стало чуть уютнее.
Сам я долго не ложился. Сидел на кухне, пил чай, курил в форточку, хотя давно уже не курил — так, одну сигарету из пачки, оставшейся с прошлого года. Дым уходил в темноту, вместе с дождём.
Я думал про Андрея.
Вспоминал, как он появился в нашей жизни десять лет назад. Тогда он был другим — или казался другим. Высокий, улыбчивый, с хорошей работой и каким-то лёгким, приятным голосом. Олена его обожала. Говорила, что наконец-то встретила человека, на которого можно положиться.
Нина с самого начала его невзлюбила. Говорила: «Слишком скользкий. Слишком улыбается. У таких, как он, всегда есть вторая линия».
Я тогда отмахивался, мол, ревнуешь к зятю. А теперь… теперь я бы многое отдал, чтобы Нина была рядом и сказала мне это ещё раз.
Андрей работал в строительной фирме, часто ездил в командировки, много зарабатывал. Когда родилась Марта, всё ещё было ничего. Потом появилась София, потом Аня. И чем больше становилась семья, тем меньше Андрей бывал дома.
Олена не жаловалась. Ни разу. Даже когда я замечал, что у неё красные глаза, что она похудела, что улыбается через силу.
Только однажды, зимой, года три назад, она позвонила мне ночью. Я тогда уже спал. Голос у неё был ровный, но какой-то чужой, будто она говорила не со мной, а с автоответчиком.
— Пап, — сказала она. — А если я вернусь к тебе? С девочками. На время.
Я сел в кровати.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, всё нормально. Просто подумала. Ладно, забудь. Показалось.
Я попытался переспросить, но она уже свернула разговор. Больше мы эту тему не поднимали.
Теперь я понимал, что тогда случилось. Или только начинал понимать.
Утром меня разбудил звук шагов на кухне. Маленькие, осторожные, почти бесшумные. Я поднялся, накинул халат, вышел.
Марта стояла у плиты и пыталась включить газ. Увидела меня, вздрогнула, отпрянула.
— Я только хотела кашу сварить, — сказала она быстро. — Не думала, что ты проснёшься.
— Сядь, — сказал я. — Я сам.
— Я умею. Мама научила.
Я подошёл, аккуратно взял у неё спички.
— Я знаю, что умеешь. Но сейчас сядь.
Она отошла к столу, села, обхватила руками чашку с водой, будто грелась.
Я сварил кашу на молоке, добавил масла, поставил на стол сахар и старую баночку с вишнёвым вареньем, которое в прошлом году сварила соседка. Аня, проснувшаяся следом, радостно полезла за вареньем. София попросила блины.
— Блины будут вечером, — пообещал я. — А пока каша.
После завтрака девочки ушли умываться, а я набрал номер сестры Олены, Тони. Она жила в другом городе, на похороны приехала и сразу уехала, потому что у неё не ладилось со своим старшим, да и вообще в семье у неё было неспокойно.
— Виктор, — взяла она трубку после третьего гудка. — Как они?
— Держатся. Ночевали у меня.
— А что Андрей?
Я рассказал. Тоня молчала так долго, что я подумал — связь оборвалась.
— Вот сволочь, — наконец выдохнула она. — Вот же… Я ведь говорила Оленке. Ещё на свадьбе говорила: не выходи за него. А она мне: «Тонь, ты просто не знаешь его как я».
— Тонь, — перебил я. — Ты не помнишь, Олена что-то говорила тебе про тетрадь? Или про конверт? Или про то, что делать, если Андрей снова женится?
— Нет. А что?
— Да так. Не бери в голову.
Я попрощался, убрал телефон в карман. Марта уже стояла в коридоре, держала под мышкой учебник по математике, хотя до школы ещё было далеко.
— Дедушка, — сказала она. — А можно мне мамину тетрадь посмотреть? Я знаю, ты её на верхнюю полку убрал.
— Зачем?
— Я просто хочу вспомнить её почерк.
Я задумался. Но потом открыл шкаф, достал сумку и вытащил тетрадь.
— Смотри, — сказал я. — Но не уноси. И ничего не вырывай.
Марта взяла тетрадь обеими руками, как хрупкую вещь, села на табуретку в прихожей и раскрыла на первой странице. Я видел, как дрогнуло её лицо, когда она увидела мамин почерк. Она провела пальцем по строчке, как будто могла через бумагу почувствовать тепло.
— Тут сначала про нас, — прошептала она. — Про то, какие мы в детстве были.
Она перевернула ещё пару страниц. Потом подняла на меня глаза.
— А дальше — про папу.
Я кивнул, не спрашивая. Просто стоял и ждал.
Марта снова опустила взгляд в тетрадь. Прочитала что-то, сжала губы, потом поднялась, захлопнула тетрадь и вернула мне.
— Я не буду читать всё, — сказала она. — Это не для меня.
— А для кого?
— Для тебя. И для того, кто умеет разбираться в таких вещах.
Она развернулась и ушла в комнату, а я остался в прихожей с тетрадью в руке.
На первой странице, где только что смотрела Марта, было написано синей ручкой, с наклоном влево:
«Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. А мой муж скоро скажет то, что я предсказать не могла. Нет, могла. Просто не хотела верить до конца».
Я перевернул страницу.
И начал читать.
Тетрадь
Первые записи были ещё с того времени, когда всё у них с Андреем было хорошо. Осень. Олена писала, что Аня пошла в садик, что Марта впервые принесла двойку по математике, что София выбила передний зуб, а Андрей смеялся, что она теперь похожа на маленького хоккеиста.
Потом пошли другие страницы. Более аккуратные, как будто Олена писала их не на бегу, а специально садилась и выводила буквы, подбирала слова.
«Он снова соврал про командировку. Я видела чеки. Тот же город, но отель на одного. А если на одного — зачем ему было брать два полотенца? Не знаю, может, я схожу с ума. Но мне так не кажется».
«Сегодня нашла в его машине чек из ювелирного. Я не покупала никаких сережек. Значит, купил кому-то ещё. Или прячет подарок для меня? Смешно. Мне можно не прятать».
«Андрей стал закрывать телефон. Раньше он клал его экраном вверх, а теперь всегда кладёт экраном вниз. Я не хочу проверять. Мне страшно проверять».
Я читал и чувствовал, как у меня внутри всё сжимается. Олена писала не слезливо, не пафосно. Коротко, сухо, как в дневнике, который ведёшь не для людей, а для себя. Она просто фиксировала, чтобы не сойти с ума.
«Он познакомил меня с ней. Не специально. Случайно. Мы ехали в торговый центр, и она позвонила, а он ответил по громкой связи, не подумав. Я запомнила голос. Молодой, ленивый, с этими её словечками. Она говорила „дорогой“ так, как говорят все. Он потом сказал, что это партнёр по работе».
«Она не партнёр по работе».
«Я знаю её имя. Алина. Я знаю, где она работает. Я знаю, что у них было в командировке. Я знаю, что он платил за её аренду. Я знаю, что он обещал ей ребёнка. Мне хватило одного вечера, чтобы узнать всё. Он думает, что я слепая».
Дальше страницы шли неровные, как будто Олена писала в темноте или очень быстро.
«Девочки спрашивают, почему папы нет. Аня плачет. София молчит. Марта делает вид, что ей всё равно, но я вижу, как она смотрит на телефон, когда он звонит. Она его дочь. Она всё ещё его любит. А он не звонит».
«Я не знаю, как ему сказать, что я больна. Может, не говорить вовсе? Пусть живёт как жил. Только девочки… Девочки не должны видеть всё это».
«Мне снова назначили химию. Врач говорит, надо лежать. Андрей сказал, что у него проект. Я не уточняла, какой».
«Сегодня Аня спросила, почему мама лысая. А я ей: „Потому что мама красится в невидимую“. Она засмеялась. А у меня впервые за месяц не было сил улыбнуться в ответ».
Я отложил тетрадь. Прошёлся по кухне, налил холодной воды, выпил. Руки дрожали. Не от холода.
На дворе было серое утро, дождь снова моросил. Девочки тихо смотрели телевизор в гостиной, и мне было слышно, как ведущая в кулинарной передаче рассказывает про тесто для штруделя.
Я сел за стол и снова раскрыл тетрадь.
«Я не хочу, чтобы после моей смерти он распоряжался ими как мебелью. Я знаю, что он сделает. Он скажет, что не готов. Он скажет, что у него новая жизнь. Он скажет, что девочкам лучше в приёмной семье. Он всё это скажет, и все в семье будут молчать, потому что он умеет говорить так, что людям кажется, будто он прав».
«Я поэтому пишу. Я поэтому собираю документы. Я поэтому снимаю копии и складываю их в конверт. Если он сделает так, как я думаю, — это не сойдёт ему с рук».
Я остановился.
Потому что на следующей странице была вклеена фотография. Обычная, цветная, распечатанная на дешёвой бумаге. На ней — Андрей и та самая женщина, которую я видел вчера в белом микроавтобусе. Алина, так её звали.
Они стояли у входа в какой-то отель. Он держал её за талию. Она — в светлом платье, с блестящими волосами. Они улыбались в объектив, как пара, которая только что сбежала от всех.
На обороте Олена написала:
«12 марта. Он сказал, что на объекте в Одессе. Это не Одесса».
Я перевернул фото, снова посмотрел. Внутри всё дрожало, будто по венам шёл ток.
Под фотографией в тетради лежала сложенная вчетверо распечатка — счета из банка, скриншоты переписки, копия брони на два номера. И записи о том, как Олена всё это нашла.
Она не была параноиком. Она была женой, которая не хотела верить, но знала.
А дальше шли страницы, которые я читал уже почти не дыша.
«Я сняла копии всех его документов. Паспорт, ИНН, доверенность на машину, договор аренды офиса. Я знаю, где он хранит печать. Я знаю, на кого записана фирма. Я знаю, сколько денег он снял со счёта за последние полгода. Я не бухгалтер, но я умею читать банковские выписки».
«Если он решит, что после моей смерти всё это останется между нами, — он ошибается».
«Я не собираюсь мстить. Я просто хочу, чтобы девочки знали: мама видела. Мама знала. Мама оставила им не только фотографии и слова. Она оставила им защиту».
Я дочитал до конца. Тетрадь заканчивалась неровной записью, сделанной, судя по всему, за несколько дней до смерти.
«Если он объявит о свадьбе — открой конверт. Только не при девочках. И только когда будешь готов».
Я захлопнул тетрадь.
В доме было тихо. Только из гостиной всё так же доносился приглушённый голос телевизора, да из-под двери тянуло тёплым хлебом, который я забыл убрать со стола.
Я сидел, положив ладони на тёмно-синюю обложку, и смотрел в одну точку.
Олена всё знала. Всё собрала. Всё оставила нам.
А Андрей, похоже, даже не догадывался, что его уже переиграли.
Конверт
Я не открыл его в тот день.
Сначала хотел. После того, как девочки легли спать, я снова достал сумку, вынул конверт, повертел его в руках. Пальцы сами легли на бумажный край, но что-то внутри меня остановилось.
Не сейчас. Сначала — разобраться с опекой. Сначала — убедиться, что девочки в безопасности, что Андрей действительно не передумает, что социальная служба не приедет и не заберёт их в какой-нибудь приют, как он вчера пообещал.
Я не спал почти всю ночь. Ходил по кухне, смотрел в потолок, прислушивался к дыханию внучек, доносившемуся из комнаты. Аня спала беспокойно, ворочалась, пару раз всхлипнула во сне. Марта, наоборот, дышала ровно, тихо, как будто и не спала вовсе, а лежала и притворялась.
Утром я позвонил знакомому юристу, ещё со времён работы в автосервисе. Серёга был мужиком простым, но в делах шарил. Сказал, что срочно нужно подавать на опеку, что заявление нужно писать уже сегодня, что тянуть нельзя.
Я так и сделал.
Андрей, как ни странно, не возражал. Когда я позвонил ему, чтобы сказать, что подаю документы, он ответил так, будто я спросил, не хочет ли он кофе.
— Да делай что хочешь, — сказал он. — Мне нужны только их вещи. Оставшиеся. Из дома.
— Приезжай и забери, — ответил я.
— Некогда. Я на работе. Пусть Марта соберёт что нужно, а остальное можно выкинуть.
Я стиснул телефон так, что корпус хрустнул.
— Ты не собираешься с ними попрощаться? — спросил я.
— С кем?
— С дочерьми.
Пауза. Долгая. Такая, что я слышал, как у него в трубке играет радио — какая-то безвкусная попса.
— Мы увидимся на суде, наверное, — сказал он наконец. — Или нет. Виктор, давай без драм. Я их не бросаю. Я просто даю им выбор: жить с дедом или идти в детский дом. Ты же не хочешь, чтобы им было хуже?
— Ты сказал приёмная семья.
— Это одно и то же. В их случае — да. Но раз ты взял их — отлично. Решение принято. Чего ты звонишь?
Я промолчал. Потом просто нажал «отбой».
Стоял в коридоре, смотрел на телефон, и во мне боролись два желания: заорать или заплакать. Но я не сделал ни того, ни другого. Просто убрал телефон в карман и пошёл на кухню, где девочки ели кашу и обсуждали, какую стену можно занять под рисунки.
— Дедушка, а можно нам с тобой жить насовсем? — спросила Аня, дожёвывая.
— Можно, — сказал я.
— И папа больше не придёт?
— Не знаю, Ань. Может, и не придёт.
— А та тётя?
— Тем более.
Аня задумалась, потом кивнула, как будто этот ответ её полностью устроил.
Марта подняла глаза, встретилась со мной взглядом. Ничего не сказала, но я видел: она что-то знала. Или чувствовала. Она вообще стала смотреть на меня как-то по-другому — не как на деда, у которого можно спросить про блины, а как на человека, от которого теперь зависело всё.
Три дня спустя
Прошло три дня. Я всё ещё не открыл конверт.
Во вторник приезжал инспектор из опеки —
