Она положила его на полочку для специй и посмотрела на свою руку. На безымянном пальце осталась тонкая полоска — кожа под кольцом была чуть светлее, нежнее. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет она носила это кольцо не снимая. Даже когда месила тесто, даже когда мыла полы, даже когда рожала Машу и рука отекала так, что кольцо чуть не срезали в роддоме. Она тогда настояла — не надо резать, само сойдет. И сошло.
Теперь она сама его сняла. Без усилий. Просто взяла и стянула.
В духовке гудел огонь. Бисквиты поднимались. Вероника поправила фартук и вернулась к крему.
Вечером в четверг она пекла второй ярус. Торт задумывался трехъярусным — Алиса хотела роскоши, и она ее получит. Вероника работала молча, методично, как автомат. Глаза сухие. Внутри — тишина. Такая глубокая, какая бывает, когда перегорает пробка и вырубается все электричество в квартире. Только темнота и гул холодильника.
Петр был дома. Сидел в гостиной, смотрел какой-то боевик. До нее доносились звуки выстрелов и взрывов. Дети делали уроки в своей комнате. Обычный вечер семьи Петровых.
Около десяти она закончила с выпечкой. Бисквиты остывали на решетках. Вероника накрыла их пленкой и убрала в холодильник. Завтра — сборка, обтяжка мастикой, декор. И главное — печать съедобной фотографии.
Она прошла в спальню. Петр уже лежал в постели, уткнувшись в телефон. Экран подсвечивал его лицо синеватым светом. Он улыбался. Уголки губ чуть подрагивали.
— Кому пишешь? — спросила Вероника, доставая из шкафа ночную рубашку.
— Да так, с пацанами в чате переписываюсь, — ответил он, не поднимая глаз. — Завтрашний выезд обсуждаем, кто что берет.
— И кто что берет?
— Да ну, Ник, тебе это неинтересно. Водку, мясо на шашлык. Обычное мужское.
Она легла на свою половину кровати. Между ними пролегала полоса холодной простыни. Раньше они спали ближе, иногда он клал руку ей на бедро, прижимался. Теперь — нет. И давно. Вероника не помнила, когда именно это прекратилось. Как-то незаметно, само собой.
Петр выключил телефон и отвернулся к стене. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул.
Вероника лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Тень от люстры напоминала паука. Огромного, черного, растопырившего лапы по белому потолку.
«Жена у него — типичная клуша».
Алиса сказала это о ней. О женщине, которая шестнадцать лет стирала носки этого мужчины, варила ему борщи, рожала детей, терпела его храп, его придирки, его вечернее пиво перед телевизором. Которая поддерживала его, когда он терял работу, когда умерла его мать, когда он метался и не знал, что делать с жизнью.
Клуша.
Она закрыла глаза. Спать не хотелось.
Пятница началась как обычно. Будильник в семь. Вероника поднялась первой, поставила чайник, разбудила детей. На завтрак была овсянка. Маша капризничала, Денис ковырял ложкой, глядя в планшет.
— Денис, убери планшет, — сказала Вероника.
— Сейчас, мам, я статью дочитаю, нам по окружающему миру задали, — пробубнил он, не отрываясь от экрана.
Петр вышел из спальни в трусах и футболке, почесывая живот. Он всегда чесал живот по утрам. Эта привычка раньше умиляла Веронику. Теперь она смотрела на него и пыталась понять — как он мог? Как он мог врать ей целый год? Смотреть в глаза и врать?
— Доброе утро, — буркнул он, наливая себе кофе.
— Доброе.
— Рюкзак мне собрала?
— Собрала. В прихожей стоит.
— Молодец. Что бы я без тебя делал, — он хлопнул ее по плечу и пошел в ванную.
Через час все разошлись. Петр — на работу, дети — в школу. Вероника осталась одна в опустевшей квартире.
Она вымыла посуду, протерла стол, включила миксер. Время собирать торт.
Сборка
Бисквиты пропитала вишневым сиропом с капелькой коньяка. Алиса просила красный бархат — значит, будет классика. Каждый корж она прослоила кремом из сливочного сыра. Торт рос в высоту, тяжелел. Три яруса — это серьезная конструкция. Вероника укрепила их деревянными шпажками и подложкой.
Затем — черновая обмазка кремом. Тонкий слой, чтобы выровнять поверхность. Торт убрался в холодильник на полчаса. Пока он остывал, Вероника раскатывала мастику. Белую, эластичную, гладкую. Она работала скалкой, подсыпая сахарную пудру, чтобы не прилипало.
Мастика легла идеально. Ни единой складки. Вероника прошлась утюжком, выгоняя пузырьки воздуха. Торт стал похож на огромную белую шкатулку.
Теперь — декор. По бокам она пустила золотой кант из расплавленного шоколада с кандурином. Золото блестело при свете кухонных ламп. Вероника отступила на шаг, оценивая работу. Руки сами знали, что делать.
Затем — самое главное. Съедобная фотография.
Она достала из принтера тонкий лист вафельной бумаги. Лицо Петра смотрело на нее с этого листа. Улыбающийся, счастливый. Ее муж. Отец ее детей.
Вероника аккуратно вырезала фотографию по контуру и перенесла на верхний ярус. Прижала ладонями, закрепила. Затем взяла кондитерский мешок с растопленным белым шоколадом и вывела каллиграфическим почерком: «Победителю от его Музы».
Буквы ложились ровно. Красиво. Алиса будет довольна.
Оставался шар с сюрпризом.
Это была полая сфера из молочного шоколада на тонкой подставке. Внутрь обычно кладут конфеты, лепестки роз, иногда записки. Алиса просила положить внутрь ключ — «символ того, что он открыл дверь в новую жизнь».
Настоящий ключ.
Она передала его курьером два дня назад. Обычный ключ от замка, только покрытый золотой краской. Вероника повертела его в руках. Холодный металл. Символ новой жизни.
Она поместила ключ внутрь шоколадной сферы, запечатала отверстие растопленным шоколадом. Установила шар на вершине торта, рядом с фотографией Петра.
Готово.
Торт был великолепен. Трехъярусный, белоснежный, с золотыми узорами и сияющей сферой наверху. Алиса получит свой роскошный заказ.
Вероника отошла к окну. Руки дрожали. Нет, не от усталости. От чего-то другого.
Она прикрыла створку. В кухне пахло ванилью и шоколадом.
До доставки оставалось два часа.
Она вызвала такси. Сама. Хотя обычно пользовалась курьерской службой — так было спокойнее и дешевле. Но в этот раз Вероника решила доставить торт лично. Коробка едва поместилась на заднем сиденье. Водитель, пожилой мужчина в кепке, уважительно присвистнул:
— Это ж какой праздник? Свадьба?
— Годовщина, — коротко ответила Вероника.
— Красота-то какая. Я б такой торт есть побоялся. Жалко резать.
Она промолчала. Смотрела в окно на проплывающие мимо дома, светофоры, людей на тротуарах. В груди не утихало странное, тягучее чувство. Не гнев. Не обида. Что-то другое. Она еще не подобрала этому название.
ЖК «Новая Рига» оказался новым высотным комплексом за МКАДом. Охрана на въезде, подземный паркинг, зеркальные двери подъездов. Алиса жила на восемнадцатом этаже. Вероника набрала номер домофона.
— Да? — раздался женский голос. Молодой, звонкий.
— Доставка торта. «Сладкая жизнь», — сказала Вероника. Она зарегистрировала свой кондитерский бренд два года назад, и «Сладкая жизнь» звучало иронично даже тогда. Сейчас — особенно.
— О, наконец-то! Поднимайтесь!
Дверь пиликнула и открылась. Вероника вошла в подъезд. Лифт был с зеркальными стенами. Она увидела свое отражение — женщина в простом пальто, с коробкой в руках. Уставшее лицо, волосы собраны в пучок. Ни макияжа. Только губы чуть потрескались от сухого воздуха. Да, наверное, действительно клуша. Но ей было все равно.
Восемнадцатый этаж. Она вышла из лифта. Дверь квартиры 84 была приоткрыта. Изнутри слышалась музыка — что-то ненавязчивое, лаунж. И женский смех.
Вероника толкнула дверь и вошла.
«Муза»
Квартира была небольшая, но стильная. Светлые стены, дизайнерские светильники, много стекла и хрома. На полу — белый ковер с длинным ворсом. На журнальном столике — два бокала и бутылка шампанского. В воздухе пахло чем-то сладким, похоже на карамельный попкорн.
Из кухни вышла хозяйка. Алиса.
Вероника никогда не видела ее раньше. Ну, кроме профиля в мессенджере, но там была какая-то размытая аватарка. А в реальности Алиса оказалась совсем другой, чем она представляла.
Молодая. Лет двадцать семь — двадцать восемь. Стройная, ухоженная. Длинные светлые волосы распущены. На ней было облегающее платье цвета шампань — наверное, специально к вечеру. Глаза сияли. Она была красива той особенной, хищной красотой, которая требует постоянного ухода — маникюр, ресницы, солярий, фитнес. Все при ней.
— Ой, — Алиса всплеснула руками, увидев торт. — Это просто бомба! С ума сойти!
Вероника молча поставила коробку на стол. Открыла крышку.
— Аааа! — Алиса прижала ладони к щекам. — Это шедевр! Вы просто волшебница! Петя обалдеет!
Петя.
Вероника смотрела на эту женщину и пыталась понять — что Петр в ней нашел? Хотя глупый вопрос. Молодость, свежесть, восторг в глазах. Она им восхищается. Она не требует, не пилит, не устает. Она — праздник.
— Спасибо, — ровно сказала Вероника. — Оплата была онлайн. Вот акт выполненных работ, подпишите, пожалуйста.
— Да, конечно! — Алиса схватила ручку, поставила размашистую подпись. Ее ногти были длинными, с френчем. — Ой, вы знаете, я так волнуюсь. Сегодня такой важный день. Он еще не знает, что я приготовила. У него дома эта… ну, вы в курсе. Я вам писала. Думает, что он на каком-то дурацком тимбилдинге. А на самом деле — здесь. Сюрприз!
Она засмеялась. Легко, переливчато. Как колокольчик.
Вероника смотрела на нее и молчала.
— Ой, а давайте я вас чаем угощу? — вдруг предложила Алиса. — Или шампанским? У нас тут праздник все-таки. Вы столько сил вложили в этот торт!
— Нет, спасибо. Мне пора.
— Ну как хотите. — Алиса проводила ее до двери. — Если кому-то из подруг понадобится торт, обязательно вас порекомендую. Вы — мастер!
— Рекомендуйте, — Вероника вышла в коридор. — Только, Алиса, у меня к вам маленький вопрос. Можно?
— Да, конечно.
— А как вы думаете, его жена… она правда клуша?
Алиса чуть прищурилась. Видимо, не ожидала такого вопроса. Но быстро нашлась:
— Ну, знаете, я же со слов Пети говорю. Он жалуется постоянно. Она его не ценит, не понимает, только быт и дети. А мужчине нужно вдохновение. Понимаете?
— Понимаю, — кивнула Вероника.
— Вот. А что, вас это как-то задело? — Алиса чуть нахмурилась.
— Нет, что вы. Просто… — Вероника сделала паузу. — Я рада, что вы нашли друг друга. Желаю вам счастья.
Она повернулась и пошла к лифту. Двери открылись, она вошла. Последнее, что она видела — удивленное лицо Алисы, выглядывающей из-за двери.
Лифт поехал вниз.
Время
Вероника вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Смеркалось. Она остановилась у подъезда и посмотрела на часы — шесть сорок. Петр должен приехать с минуты на минуту.
Ей не обязательно было здесь оставаться. Она могла уехать домой. Но ноги не шли.
Вероника отошла к соседнему подъезду, встала так, чтобы видеть вход в нужный. Достала телефон. Сделала вид, что читает.
Через десять минут к дому подъехало такси. Она узнала эту машину — «Киа Рио» серебристого цвета. Именно на таких Петр обычно ездил с работы. Хотя мог бы и на метро — от офиса до «Новой Риги» прямая ветка. Но нет, он взял такси. Видимо, торопился.
Из машины вышел Петр. Он был в той самой темно-синей рубашке-поло и в новом пальто, которое купил две недели назад — сказал, что по акции. Без рюкзака. Только небольшой пакет в руке. Наверное, цветы или подарок.
Он быстрым шагом подошел к подъезду, набрал код. Дверь открылась. Петр скрылся внутри.
Вероника продолжала стоять. Она представила, что сейчас происходит на восемнадцатом этаже. Алиса встречает его, целует, ведет в комнату. Он видит торт. Читает надпись. Узнает свое фото. И, возможно, еще не понимает. Или понимает не до конца.
Она ждала.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.
Телефон завибрировал. Звонок. На экране высветилось: «Петя».
Вероника ответила не сразу. Подождала, пока гудок пройдет три раза.
— Да?
— Ника… — голос мужа звучал странно. Сдавленно. — Ника, это ты?
— Я.
Долгая пауза. Она слышала его дыхание. Тяжелое, сбивчивое. Где-то на заднем фоне — приглушенный голос Алисы: «Петя, что случилось? Ты почему такой?»
— Ника… откуда?.. — он, видимо, не мог подобрать слов. — Торт… это же твой?
— Мой, Петя. Мой.
— Ты… ты знала?
— Знала.
Она говорила спокойно, почти без эмоций. Удивительно, как у нее это получалось.
— Ника, послушай… — он зашептал в трубку. Видимо, отошел в другую комнату. — Я все объясню. Это не то, что ты думаешь. Это… это временное. Я запутался. Я хотел с тобой поговорить, но не знал, как начать. Понимаешь?
Вероника молчала.
— Ника, ты дома? Я сейчас приеду. Я все объясню. Слышишь? Я приеду, и мы поговорим. Как взрослые люди. Без истерик. Хорошо?
— Говоришь, тимбилдинг? — спросила она тихо.
— Ника…
— Шашлыки, водка, мужской коллектив.
— Послушай…
— Я собрала тебе рюкзак. Чистая рубашка, белье, мыльно-рыльные. Все как ты просил.
— Ника, пожалуйста…
— Рюкзак в прихожей. Можешь забрать, когда вернешься.
И она нажала «отбой».
Внутри что-то оборвалось. Как струна. Но плакать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только домой. К детям.
Дома
Она вернулась в свою квартиру около девяти. Денис и Маша были у бабушки — Вероника еще вчера договорилась, что сегодня они переночуют у нее. На всякий случай. Интуиция подсказывала, что вечер будет непростым, и лучше, чтобы детей рядом не было.
В квартире было тихо и пусто. Вероника сняла пальто, разулась. Прошла на кухню. На столе — остатки завтрака. Немытая чашка Петра с кофейным налетом внутри. Она взяла эту чашку и выбросила в мусорное ведро. Без злости. Просто надоело мыть.
Затем включила чайник. Заварила себе ромашковый чай. Села за стол, обхватив кружку ладонями. Горячо. Хорошо.
Через сорок минут в замке заскрежетал ключ. Она знала, что он приедет. Знала, что Алиса его отпустит — куда ей деваться, скандал-то разгорается. И вот — он здесь.
Петр вошел в кухню. Вид у него был потерянный. Волосы взъерошены, глаза бегают. Он явно не знал, с чего начать.
— Ника… — он остановился в дверях. — Давай поговорим.
— Проходи, — она кивнула на стул. — Чаю хочешь?
— Какой, к черту, чай! — он повысил голос, но тут же осекся. — Ника, ты понимаешь, что ты устроила? Ты… ты зачем приехала туда? Зачем этот цирк с тортом?
— Я просто выполнила заказ, — Вероника отпила чай. — Заказчица попросила торт с твоей фотографией. Я сделала.
— Ты должна была мне сказать! — он ударил ладонью по столу. — Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставила?!
— Я поставила тебя в положение? — Вероника подняла на него глаза. — Петя, я поставила тебя в положение?
Он замер. Впервые за весь разговор он посмотрел ей прямо в лицо. И, кажется, только сейчас увидел что-то новое. Что-то, чего не было раньше.
— Ты целый год врал мне, Петя. Целый год. Каждый день. Ты говорил, что задерживаешься на работе. Что едешь в командировку. Что у тебя тимбилдинг. Ты врал мне, глядя в глаза, ел мой ужин, целовал детей и врал. И ни разу… ни разу ты не подумал, что я заслуживаю правды?
— Я хотел тебе сказать…
— Когда? Через год? Через два? Когда твоя Алиса родила бы тебе ребенка?
Петр замолчал. Отвернулся к окну. Его плечи опустились.
— Я запутался, — сказал он глухо. — Я не знаю, что делать.
— А что тут знать, Петя? — Вероника встала. — Ты выбрал. Ты уже все выбрал. Год назад.
— Это не выбор! Это… это просто…
— Что? Просто секс? Просто развлечение? Ты ей про меня что рассказывал? Что я клуша? Что я пилю тебя за копейки? Что тебе со мной скучно?
Он молчал.
— Знаешь, что самое смешное, Петя? — Вероника усмехнулась. — Эта твоя Алиса заказала торт у меня. У клуши. У той самой скучной жены, которая сидит дома и печет свои дурацкие пироги. Она заказала у меня торт на вашу годовщину. И даже не поинтересовалась, как меня зовут. Ей было все равно. Ей просто нужен был красивый торт.
Петр провел ладонью по лицу.
— Что теперь будет? — спросил он.
— А что ты хочешь, чтобы было?
— Я не знаю… — он говорил еле слышно. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу терять детей.
— А тебе не кажется, что ты уже все потерял?
Она смотрела на него. На человека, с которым прожила шестнадцать лет. На отца своих детей. На чужого мужчину, который спал с другой женщиной и смеялся над своей женой.
Вероника подошла к полочке для специй. Взяла обручальное кольцо. Оно лежало там с четверга. Простое золотое колечко, немного потертое с внутренней стороны.
— Держи, — она протянула его Петру. — Мне оно больше не понадобится.
— Ника…
— Возьми.
Он взял. Машинально. Положил в карман.
— Твои вещи я соберу завтра, — сказала она. — Переночуешь в гостиной, на диване. А потом… решим, что дальше.
Петр кивнул. Он выглядел раздавленным. Маленьким. Совсем не тем уверенным мужчиной, который улыбался с фотографии.
— Я люблю тебя, — вдруг сказал он. — Честно. Я люблю тебя, Ника. Это с ней… это просто…
— Не надо, — она подняла руку. — Пожалуйста, не надо. Просто иди спать.
Он постоял еще немного, словно надеясь на что-то. Затем развернулся и вышел.
Вероника осталась на кухне одна. Чай давно остыл. Она вылила его в раковину, сполоснула кружку. Потом открыла холодильник — там стояли остатки крема, кусочки мастики, неиспользованные бисквитные обрезки. Она достала их и начала есть. Прямо руками. Отламывала куски, макала в крем и отправляла в рот.
Сладко. Очень сладко.
Она ела и смотрела в темное окно. Там, за стеклом, горели огни соседних домов. Где-то на восемнадцатом этаже ЖК «Новая Рига» сейчас, наверное, плакала Алиса. Или злилась. Или пила шампанское в одиночестве.
А может, и нет.
Это уже не имело значения.
Ночь
Ночью Вероника не спала. Лежала в их с Петром спальне, смотрела в потолок, слушала, как за стеной посапывает на диване муж. Бывший муж? Пока еще муж, но уже — с приставкой «бывший» внутри.
Она вспоминала.
Как они познакомились. Ей было двадцать два, ему — двадцать пять. Студенческая вечеринка, дешевое вино, танцы до утра. Петр был веселым, обаятельным, с ямочками на щеках. Он читал ей стихи Мандельштама и дарил полевые ромашки. Она влюбилась сразу. Бесповоротно.
Потом — свадьба. Не пышная, скромная, в маленьком ЗАГСе на окраине. Гости ели бутерброды с красной икрой и пили шампанское «Советское». Платье Вероника шила сама — не было денег на салонное. Но ей казалось — она самая счастливая невеста на свете.
Первая съемная квартира. Крошечная кухня, обои в цветочек, соседи-алкоголики за стеной. Они были бедными, молодыми и жутко счастливыми. Петр носил ее на руках. В прямом смысле.
Потом — первая беременность. Трудная, с токсикозом и угрозой выкидыша. Вероника лежала на сохранении, Петр ездил к ней через весь город, привозил апельсины и книги. Он был рядом. Он держал ее за руку в родильной палате. Он первым взял на руки Дениса.
Потом — ипотека, нервы, бессонные ночи. Маша родилась на семь лет позже, незапланированная, но такая желанная. Петр тогда уже работал в новой фирме, деньги водились, но времени не было совсем. Они стали реже разговаривать. Реже заниматься любовью. Реже просто смотреть друг на друга.
А потом — быт. Тот самый быт, который съедает все. Утренние сборы в школу, родительские собрания, больничные, ремонт сантехники, покупка продуктов, стирка, готовка. Вероника крутилась как белка в колесе. Петр приходил с работы уставший и голодный. Она пилила его за разбросанные носки, за то, что забыл купить хлеб, за то, что не забрал Машу с танцев. Он огрызался, уходил в телефон, закрывался.
Она и правда стала клушей? Возможно. Но кто сделал ее такой? Кто превратил веселую, легкую девушку, которая когда-то танцевала до утра, в уставшую женщину с пучком и в фартуке?
Она сама? Или он?
Или они оба?
Вероника перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком. Она заказала его на «Вайлдберриз» две недели назад — «Лавандовое спокойствие». Смешное название.
Спокойствие. Когда оно у нее было в последний раз?
Утром она встала, как обычно, в семь. Вышла на кухню. Петр уже не спал — сидел за столом, пил кофе. Выглядел он ужасно. Красные глаза, мятая одежда, щетина.
— Привет, — сказал он хрипло.
— Привет, — Вероника включила чайник.
— Я сегодня заберу вещи, ладно? Поживу пока у родителей.
— Хорошо.
Она не стала спорить. Не стала уговаривать остаться. Просто кивнула.
Петр помолчал. Потом спросил:
— Что ты скажешь детям?
— Правду.
— Какую правду?
— Что папа решил пожить отдельно.
— Они же спросят — почему.
— Ты сам им расскажешь. Когда будешь готов.
Петр тяжело вздохнул. Встал, поставил чашку в раковину. Подошел к Веронике сзади, попытался обнять.
— Ника… может, еще не все потеряно? Может, попробуем? Ради детей?
Она высвободилась. Мягко, но твердо.
— Ради детей ты должен был думать до того, как завел любовницу, Петя. А теперь уже поздно.
Он постоял еще секунду, затем развернулся и вышел. Хлопнула входная дверь.
Вероника осталась одна. Она подошла к окну и увидела, как Петр садится в такси. Все ту же «Киа Рио». Машина тронулась и скрылась за поворотом.
Она стояла и смотрела на пустой двор. Качели, детская площадка, скамейка, на которой они сидели прошлым летом. Тогда еще все было… нормально? Или она просто не замечала?
Через час приехали дети. Бабушка привезла их на автобусе. Маша сразу побежала в свою комнату — играть в куклы, Денис уселся за компьютер. Вероника сделала им завтрак, расспросила, как дела, проверила уроки.
Обычная суббота. Только без Петра.
— А папа где? — спросила Маша за обедом.
— Папа уехал к бабушке с дедушкой. Помогать по хозяйству.
— А когда вернется?
— Не знаю, Маш. Пока не знаю.
Девочка нахмурилась, но ничего не сказала. Только ковыряла вилкой макароны, совсем как Вероника тем вечером.
Спустя неделю
Петр приезжал два раза — забирал вещи, потом привез Денису новый планшет (старый сломался еще месяц назад, и Вероника все откладывала покупку). Дети радовались подарку, не понимая, что это — подкуп.
Вероника ничего не говорила. Пусть.
Алиса написала ей в мессенджер на третий день после того вечера. Длинное, сумбурное сообщение. Извинения, оправдания, потом — обвинения. Мол, Вероника специально подстроила этот спектакль, чтобы унизить их обоих. Вероника прочитала и не ответила. Заблокировала контакт.
Торт, кстати, Алиса так и не съела. Петр рассказал (они еще общались по вопросам детей и документов) — стоит в холодильнике, никто к нему не притронулся. Слишком красиво, чтобы есть. И слишком горько.
Вероника усмехнулась, когда услышала. Жалко торт. Хороший был красный бархат.
Она продолжала печь. Заказы шли, один за другим. Дни рождения, свадьбы, крестины, корпоративы. Чужие праздники. Чужие радости. Она делала торты для счастливых людей и иногда думала — а у них-то все по-настоящему? Или тоже — фасад, улыбки на камеру, а за кулисами — ложь и измены?
Однажды вечером, укладывая Машу спать, она заметила, что дочка грустная.
— Мам, а почему папа больше не живет с нами?
Вероника присела на край кровати.
— Так бывает, Маш. Взрослые иногда перестают понимать друг друга.
— Вы поссорились?
— Можно сказать и так.
— А вы помиритесь?
— Не знаю, родная. Честно — не знаю.
Маша помолчала. А потом сказала тихо-тихо:
— Я просто хочу, чтобы папа вернулся.
У Вероники сжалось сердце. Она обняла дочку, прижала к себе, поцеловала в макушку.
— Я знаю, маленькая. Я знаю. Но иногда люди не могут быть вместе. Даже если очень хотят. Понимаешь?
Маша кивнула. Хотя, конечно, ничего она не понимала. Ей было всего восемь.
Вероника выключила свет и вышла из детской. В коридоре прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Вот за это она и ненавидела его больше всего. Не за измену. Не за вранье. А за то, что он сделал больно детям. За эти глаза, полные слез. За этот тихий голос: «Я хочу, чтобы папа вернулся».
Как он мог?
Как он мог рисковать всем этим — ради чего? Ради молодой любовницы с френчем на ногтях?
Она не понимала. И, наверное, никогда не поймет.
Еще через месяц
Они подали заявление на развод. Петр не сопротивлялся. Пришел в ЗАГС, поставил подпись. Вероника заметила, что он осунулся, похудел. Под глазами — темные круги. Видимо, жизнь с Музой оказалась не такой уж сладкой.
А может, и не жил он с ней. Вероника не спрашивала.
После подачи заявления они вышли на улицу. Петр закурил.
— Ник, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я знаю, что ты мне не веришь. Но я правда жалею. Каждый день жалею.
Она молчала.
— Я потерял все, — продолжил он. — Семью, детей, тебя. И знаешь, что самое дурацкое? Я даже не помню, зачем. Зачем я все это начал. Там… с ней… это было как игра. Как будто я снова молодой, свободный, никаких обязательств. А потом затянуло.
— Это все, что ты хотел сказать?
— Нет. — Он затушил сигарету о край урны. — Я хотел сказать… если вдруг… если ты когда-нибудь сможешь… я готов попробовать сначала. С чистого листа.
Вероника посмотрела на него. На мужчину, которого она когда-то любила больше жизни. От которого родила двоих детей. Которому доверяла.
— Чистого листа не бывает, Петя, — сказала она. — Все, что было, остается. Навсегда. Можно простить, но нельзя забыть. Я не смогу.
Он опустил голову.
— Я так и думал. Но должен был попробовать.
— Попробовал. Теперь иди.
Она развернулась и пошла к автобусной остановке. Он не окликнул. Только смотрел вслед.
Сейчас
Прошло полгода. Вероника живет с детьми в той же квартире. Ипотеку пока платит пополам с Петром — суд еще не определил, кому достанется жилье. Но, скорее всего, ей — как матери с двумя детьми.
Она продолжает печь. Заказов стало больше — видимо, сарафанное радио работает, да и соцсети она стала вести активнее. Деньги есть. Не огромные, но на жизнь хватает.
Алиса исчезла из жизни Петра через пару месяцев после того самого вечера. Вероника узнала об этом случайно — общая знакомая рассказала. Мол, разругались вдрызг, Петр ее выгнал. Или она его бросила. Никто толком не знает.
Петр живет один, снимает квартиру на другом конце города. Видится с детьми по выходным. Приходит тихий, виноватый, приносит сладости и игрушки. Дети рады, но чувствуют напряжение. Маша больше не спрашивает, когда папа вернется. Привыкла.
Вероника иногда думает — а что было бы, если бы она тогда не взяла тот заказ? Если бы отказалась, передала другой коллеге? Узнала бы она правду? И когда?
Наверное, да. Все равно узнала бы. Тайное всегда становится явным. Просто в ее случае явным стал торт с фотографией мужа и надписью «Победителю от его Музы».
Она до сих пор помнит вкус того крема. Сливочный сыр, ваниль, сахарная пудра. И как она ела обрезки бисквита, глядя в темное окно.
Сейчас, стоя у того же окна, Вероника смотрит на падающий снег. Первый снег в этом году. Дети уже спят. Завтра — новый заказ, новая выпечка, новая жизнь.
Она берет с полочки для специй флакончик с ванильным экстрактом. Рядом, где раньше лежало кольцо, теперь пусто. Только легкий след от пудры.
Жизнь продолжается.
В духовке поднимается бисквит.
А за окном идет снег.
