Звонок в 2:47
Часть 1. Адрес, которого не было
Я стоял посреди этой комнаты и не мог пошевелиться.
Фельдшер уже выводила Клару к машине, а я всё смотрел на стену с рисунками. Их было больше, чем я думал сначала. Они спускались от потолка до самого пола, заходили за шкаф, прятались за ободранными обоями. Как будто девочка использовала каждый свободный сантиметр, чтобы рассказать то, что не могла сказать словами.
Тёмная фигура внутри человеческого силуэта. На первом рисунке она была маленькой, почти незаметной. Точка в животе. На втором — чуть больше. На пятом — уже занимала половину тела. А на последних листах этот силуэт был полностью чёрным, только глаза оставались белыми. Пустые круги, которые смотрели прямо на меня.
Я достал телефон и начал снимать. Руки дрожали, хотя я бы никогда в этом не признался. За пятнадцать лет службы я видел всякое — аварии, убийства, детей, которые жили в таких условиях, что хотелось выть. Но это…
Рация зашипела.
— Седьмой, ответь. Что у тебя?
Это был Харрисон. Мой напарник. Он остался в участке, потому что вызов посчитали ложным. Точнее, он сам так решил. Сказал, что нет смысла ехать в заброшенный дом из-за детского звонка.
— Я на Блэквуд-авеню, 404, — ответил я. — Здесь ребёнок. Девочка. Лет восемь. Нужна бригада, служба опеки, все, кто положен.
Пауза.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
— Скорая уже там?
— Да. Я с ними.
— Понял. Оставайся на месте. Скоро буду.
Я убрал рацию и огляделся. Комната была маленькой, но в ней как будто спрессовалась чья-то целая жизнь. Точнее, её обломки. Старый матрас в углу, грязное одеяло, несколько пустых бутылок из-под воды. Детская курточка висела на спинке стула — розовая, с выцветшим рисунком единорога. На полу валялись цветные карандаши. Много. Как будто их специально рассыпали.
Я подошёл к окну. Оно выходило на задний двор, заросший бурьяном. В тумане едва угадывались очертания сарая. И ещё что-то. Какая-то постройка в глубине двора, которой я сначала не заметил.
Луч фонаря скользнул по земле.
Следы.
Свежие. От задней двери к сараю. Будто кто-то таскал что-то тяжёлое совсем недавно.
Я задержал дыхание.
Дом считался заброшенным. По документам здесь никто не жил уже несколько лет. Но запах в комнате говорил об обратном. Запах человека, который здесь находится постоянно. Запах еды, старого пота, лекарств.
Я вышел на крыльцо. Медики заканчивали закреплять носилки в машине. Фельдшер — та самая женщина, которая осматривала Клару — махнула мне рукой.
— Офицер, можно вас на минуту?
Я подошёл.
— Да?
Она отвела меня в сторону, подальше от машины, где Клара уже лежала на носилках, завернувшись в мою куртку.
— Я не хочу говорить при ней, — она говорила тихо, почти шёпотом. — Но вы должны знать.
— Что?
Она оглянулась на машину.
— У неё нет признаков беременности. Но живот увеличен. Точнее, вздут. И это не газы, не запор, не опухоль. Я не знаю, что это такое.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что видела много детских животов. Увеличенных от недоедания, от паразитов, от болезней. Но такого — никогда.
Она замолчала, подбирая слова.
— При пальпации… я почувствовала что-то. Внутри. Твёрдое, но не кость. И оно будто…
— Что?
— Будто оно шевельнулось.
Мы оба замолчали. Где-то вдалеке завыла собака.
— Вы понимаете, что это невозможно? — спросил я.
— Я знаю, что я почувствовала.
— Возможно, это спазм. Или нервы. Девочка напугана.
— Возможно, — она поправила лямку аптечки. — Но я бы на вашем месте поторопилась с проверкой дома.
— Я останусь здесь.
— Хорошо. Мы едем в детскую больницу Святой Анны. В третью городскую. Если появятся вопросы.
Она пошла к машине, но остановилась.
— Офицер.
— Да?
— Она сказала, что папа скоро вернётся.
Я почувствовал, как холод поднимается от поясницы к лопаткам.
— Когда?
— Она не сказала. Только повторила, что «папа будет злиться». И добавила что-то странное.
— Что?
— Что он всегда знает, когда она просыпается.
Машина скорой уехала. Я остался один возле заброшенного дома. Один, если не считать тумана, тишины и этого проклятого сарая в глубине двора.
Часть 2. Тот, кто был внутри
Я включил фонарь и пошёл по следам.
Трава была примята. Не равномерно, а так, будто кто-то нёс что-то тяжёлое и периодически останавливался передохнуть. Шаги были широкими. Взрослый мужчина. Рост — примерно мой. Размер ноги — сорок четвёртый или сорок пятый.
Я старался не наступать на отпечатки, чтобы потом можно было снять слепки. Но земля была сырой, и следы быстро расплывались в грязи.
Сарай оказался ближе, чем я думал. Старая деревянная постройка с провалившейся крышей и дверью, которая держалась на одной петле. Я потянул за ручку. Дверь заскрипела так громко, что я на секунду замер.
Внутри было темно. Пахло прелыми листьями, сырой землёй и чем-то ещё. Сладковатым. Тяжёлым. Я не сразу понял, что это.
Формальдегид.
Я видел такие сараи раньше. У людей, которые держали животных. Или у тех, кто занимался таксидермией. Но здесь…
Луч фонаря прошёлся по стенам.
Полки. Стеклянные банки. Десятки банок. В них что-то плавало. Что-то тёмное.
Я подошёл ближе.
В первой банке был эмбрион. Крошечный, сантиметров десять в длину. Свёрнутый в позу эмбриона. Только он был… неправильным. Голова слишком большая, конечности короткие, а на месте глаз — тёмные пятна, похожие на пустые глазницы.
Я перевёл фонарь на соседнюю банку.
Ещё один. Но больше. Месяцев шесть развития. С открытым ртом, будто он кричал в момент смерти.
Дальше — ещё. И ещё. И ещё.
Я насчитал около двадцати банок. Все подписаны датами. Все расставлены в хронологическом порядке. Как экспонаты в музее.
На нижней полке стояли папки. Картонные, потрёпанные, с бумажными бирками. Я открыл первую.
Внутри — медицинские карты. Снимки УЗИ. Распечатки анализов.
И фотографии.
Женщина. Разные женщины. Все беременные. Все сфотографированы в одном и том же месте — в этой самой комнате, на этом самом стуле.
Я листал страницы, не веря глазам.
Имена. Даты. Сроки.
И одна и та же запись в конце каждой карты:
«Сохранено. Требуется наблюдение».
Сохранено.
Что, чёрт возьми, здесь сохраняли?
Рация снова зашипела. Это был Харрисон.
— Нолан, ты где?
Я нажал кнопку.
— За домом. В сарае. Харрисон, слушай внимательно. Мне нужна криминалистическая бригада. Срочно. И ещё…
— Что?
— Позвони в больницу Святой Анны. Узнай, доехала ли скорая с Блэквуд-авеню.
— Что случилось?
— Просто позвони.
Пауза.
— Ладно. Уже выезжаю.
Я убрал рацию и снова посмотрел на полки.
Двадцать банок. Двадцать эмбрионов. Двадцать… нет, больше. На верхней полке стояли контейнеры поменьше. Пластиковые, с красными крышками.
Я открыл один.
Внутри было что-то, завёрнутое в марлю. Я осторожно развернул ткань.
Это была пуповина. Высушенная, скрученная в кольцо. С маленькой металлической биркой, на которой была выгравирована буква «К».
К.
Клара.
Я положил контейнер на место и попятился к выходу.
Мне нужно было вернуться в дом. Нужно было найти хоть что-то, что укажет на отца. Документы, письма, фотографии. Всё, что поможет понять, кто он такой и где его искать.
Но у двери сарая я остановился.
Потому что в доме зажёгся свет.
Тусклый, жёлтый. В той самой комнате, где я нашёл Клару. Где всего пятнадцать минут назад никого не было.
Я медленно вытащил оружие.
— Полиция! — крикнул я. — Выходите с поднятыми руками!
Тишина.
А потом свет погас.
И в тумане прозвучал звук, от которого у меня волосы встали дыбом.
Детский смех.
Тонкий, звонкий. Как будто ребёнок играл в прятки.
Но это не был смех Клары.
Часть 3. След
Я стоял, прижавшись спиной к стене сарая, и считал удары сердца.
Раз. Два. Три.
Туман стал гуще. Луч фонаря терялся в нём, как в молоке. Я не видел ни дома, ни забора, ни машины. Только белизну, в которой пряталось чьё-то присутствие.
Смех повторился. Теперь с другой стороны. Ближе.
— Полиция! Выходите! — крикнул я снова, но голос прозвучал глухо, будто туман сожрал его целиком.
Тишина.
Я начал пробираться к дому, держа пистолет перед собой. Под ногами хлюпала грязь. Каждый шаг казался оглушительно громким. Я был лёгкой мишенью для любого, кто прятался в этом молоке.
Но ничего не произошло.
Я дошёл до задней двери. Та самая, через которую, судя по следам, выносили что-то тяжёлое. Она была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и запахом подвала.
Я толкнул дверь носком ботинка.
Внутри было темно. Я включил фонарь и осветил кухню. Старые шкафы, покрытая пылью плита, стол, на котором стояла грязная тарелка. Рядом — ложка и пустой стакан. Кто-то ел здесь совсем недавно.
Я двинулся дальше. В коридоре лежал детский носок. Один. Розовый, с белыми полосками.
Сердце сжалось.
Я прошёл в гостиную — ту самую комнату, где была Клара. Стена с рисунками теперь выглядела иначе. Казалось, их стало больше. Хотя я понимал, что это невозможно. Просто мой мозг играл со мной, дорисовывая то, что я не заметил сразу.
На полу валялись карандаши. Некоторые были сломаны пополам. В углу стоял матрас, на котором девочка, видимо, спала. Я присел рядом и осветил его.
Под подушкой что-то белело.
Я вытащил сложенный в несколько раз лист бумаги. Развернул.
Это был рисунок, но не такой, как на стене. На нём была изображена женщина. Высокая, с длинными тёмными волосами. Она улыбалась и держала за руку маленькую девочку. Внизу корявыми буквами было написано: «Мама и я. Давно».
Я перевернул лист.
На обороте — ещё одна надпись, сделанная тем же детским почерком:
«Я знаю, что я плохая. Поэтому папа прячет меня».
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы собраться.
Я сунул лист в карман куртки. Поднялся. Осветил комнату ещё раз, внимательно осматривая каждый угол.
И тогда я заметил дверь, которую раньше не видел.
Она была заклеена обоями. Точнее, заклеена так, чтобы сливаться со стеной. Я бы никогда не заметил её, если бы не свежий скол на краю — будто кто-то недавно открывал её и оставил след.
Я подошёл. Потянул за край.
Обои отошли с сухим треском. За ними — старая деревянная дверь с железной ручкой.
Я нажал на ручку.
Заперто.
Изнутри.
Точнее, снаружи, но замок был с той стороны, где стоял я. Кто-то запер эту дверь с этой стороны и заклеил её, чтобы никто не догадался, что она вообще существует.
Я ударил плечом. Раз. Два.
На третьей попытке замок поддался, и дверь распахнулась.
За ней была лестница вниз.
Подвал.
Я достал запасной фонарь из кармана и посветил вниз. Ступени уходили в темноту, и оттуда пахло сыростью, землёй и чем-то ещё. Чем-то, что я не мог назвать.
Я начал спускаться.
Ступени скрипели. Перила шатались. Стены были покрыты плесенью, которая образовывала странные узоры, похожие на лица.
Внизу я остановился.
Луч фонаря пробежался по подвалу.
Это был не просто подвал. Это было… помещение. Оборудованное. С кушеткой, металлическим столиком, лампой на штативе. Рядом стоял аппарат УЗИ. Старый, но рабочий — на экране горела какая-то таблица.
На стенах — полки с медикаментами. Ампулы, шприцы, перчатки, бинты. Всё аккуратно разложено, как в больничном кабинете.
Я подошёл к кушетке.
Ремни. Кожаные, потёртые, с пряжками. Маленького размера. Детского.
На полу возле кушетки — таз. Внутри что-то тёмное. Засохшее.
Я сглотнул.
И в этот момент услышал шаги наверху.
Кто-то ходил по первому этажу. Медленно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и проверяет, всё ли на месте.
Я поднялся по лестнице, стараясь не шуметь.
В гостиной было темно, но я заметил тень в дверном проёме.
Высокий человек. Широкие плечи. Голова наклонена, будто он прислушивается.
Я поднял оружие.
— Стоять! Полиция!
Человек не двинулся.
— Руки за голову! Живо!
Тишина. Только дождь за окном, который начал накрапывать по стеклу.
— Ты опоздал, — сказал человек.
Голос был низким, с хрипотцой. Спокойный, как будто мы старые знакомые, встретившиеся в неудачное время.
— Лицом к стене! — я сделал шаг вперёд. — Медленно!
Он не подчинился. Вместо этого он повернул голову, и я наконец увидел его лицо.
Обычное лицо. Уставшее. С щетиной и глубокими морщинами. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Он не выглядел сумасшедшим. Он выглядел как человек, который слишком долго жил с секретом и уже перестал бояться.
— Ты нашёл рисунки, — сказал он. — Значит, Клара с тобой.
— Где ты был? — спросил я, держа его на прицеле. — Где ты был всё это время?
Он усмехнулся. Точнее, уголок его рта дёрнулся.
— Искал то, что потерял.
— Что?
— А вот это уже не твоё дело.
Он дёрнулся в сторону, и я выстрелил.
Пуля ушла в дверной косяк. Человек исчез в темноте коридора.
Я побежал за ним.
Часть 4. Человек, которого не было
Я выскочил в коридор, но его уже не было. Только хлопнула входная дверь, и по дому разнёсся звук шагов по гравию.
Я бросился следом.
На улице туман стал реже, но дождь усилился. Капли били по лицу, заливали глаза. Я бежал туда, откуда доносились шаги, — в сторону леса за сараем.
— Стой! Полиция! — крикнул я.
В ответ — только треск веток.
Он уходил. Быстро. Слишком быстро для человека в темноте. Будто знал каждую кочку, каждый поворот.
Я бежал, перепрыгивая через поваленные деревья, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Только адреналин и злость.
Злость на себя. За то, что приехал один. За то, что не вызвал подкрепление сразу. За то, что дал этому человеку скрыться.
Через пару минут я остановился, чтобы отдышаться. Лёгкие горели. В боку кололо. Я прислушался — шагов больше не было слышно. Только дождь и шум деревьев.
— Чёрт, — выдохнул я.
Рация.
— Харрисон, ответь.
Тишина.
— Харрисон!
Шипение. Потом голос, но не Харрисона. Женский.
— Седьмой, это диспетчерская. Приём.
— Я на Блэквуд-авеню, 404. Нужно подкрепление. Подозреваемый скрылся в лесу. Возможна опасность. Направьте собак, вертолёт, всё, что есть.
— Подкрепление уже в пути. Напарник не выходит на связь.
У меня внутри похолодело.
— Что значит не выходит?
— Он не ответил на последний вызов. Последний раз был на связи десять минут назад.
Десять минут. Именно тогда, когда я спускался в подвал. Именно тогда, когда в доме появился тот человек.
— Высылайте всех, — сказал я. — И скорую. На всякий случай.
— Принято.
Я убрал рацию и огляделся. Лес был тёмным, плотным. Идти дальше одному было безумием. Но и возвращаться к дому без Харрисона я не мог.
Достал фонарь. Медленно пошёл по тому направлению, куда скрылся подозреваемый.
Следы. Грязные, свежие. Они вели к ручью, потом вдоль берега, потом снова в чащу.
Я шёл и думал о Кларе. О её глазах. О её словах.
«Вы уже опоздали».
Что она имела в виду?
Что папа уже сделал что-то? Или что он собирался сделать?
Я вспомнил рисунки. Тёмная фигура внутри силуэта. Что если она рисовала не болезнь? Что если она рисовала нечто, что росло внутри неё?
Мне стало не по себе.
Через несколько минут я вышел на поляну. В центре стоял старый колодец. Каменный, поросший мхом. Рядом — сломанная скамейка и несколько мусорных мешков, присыпанных листьями.
Я подошёл ближе.
Мешки были недавними. Внутри — детские вещи. Одежда, игрушки, книжки. Всё мокрое от дождя.
И на каждом мешке — аккуратная бирка с именем.
«Аня». «Миша». «Света». «Дима». «Лера».
Пять мешков. Пять имён.
Я открыл первый. Детское платье. Сандалики. Блокнот с рисунками.
На обложке — «Аня. 6 лет».
Внутри — аккуратные детские записи. Про маму. Про кошку. Про школу.
На последней странице:
«Меня отдали папе. Я не знаю почему. Мама сказала, что я должна быть хорошей девочкой и делать всё, что папа скажет. Мне страшно. Папа говорит, что внутри меня растёт что-то важное. Что я должна это сохранить. Но я не понимаю, что это».
Я перелистнул.
«Сегодня папа водил меня вниз. Там холодно. Я не хотела туда идти, но он сказал, что это нужно для ребёнка. Для какого ребёнка? Я не беременна. Мне шесть лет».
Дальше — чистая страница.
Я открыл следующий блокнот.
«Миша, 8 лет».
Записи о машинках, о футболе. Потом — то же самое. «Папа говорит, что мне нужно помочь». «Папа говорит, что это будет не больно». «Но было больно».
Меня затошнило.
Я отложил блокноты и осмотрел колодец. Каменная кладка, старая крышка, под которой зияла чернота.
Я посветил вниз.
Вода. Тёмная, неподвижная. А на поверхности — что-то белое.
Я пригляделся.
Это была кукла. Старая, с оторванной рукой. Она покачивалась на воде, глядя вверх пустыми глазами.
И рядом с ней — ещё кое-что.
Маленькая детская туфелька.
Синяя, с белым бантиком.
Я отшатнулся от колодца.
Рация снова зашипела.
— Седьмой, ответь!
— На связи.
— Мы на месте. Дом пуст. Следов напарника нет. В подвале… офицер, вам нужно вернуться.
— Что там?
— Лучше не по рации. Возвращайтесь.
Я в последний раз посмотрел на лес. Где-то там, в темноте, бродил человек, который называл себя отцом. Человек, который годами делал что-то с детьми. Который заставлял их верить, что внутри растёт что-то важное.
И который теперь знал, что я его видел.
Часть 5. Подвал
Когда я вернулся, возле дома уже стояли три машины. Патрульные, криминалисты, судмедэксперт. Всё, что обычно приезжает на такие вызовы.
Харрисона нигде не было.
Ко мне подошёл сержант Морено — пожилой, седой, с усталыми глазами человека, который слишком много раз видел дно человеческой природы.
— Нолан, — он кивнул. — Прости, что так вышло.
— Что вышло?
— Твой напарник. Он не вышел на связь. Мы проверили больницу — скорая доехала. Девочку приняли, она жива. Но Харрисон…
— Что с ним?
— Его телефон последний раз ловил сигнал в трёх километрах отсюда. На старой дороге. Машина осталась там же. Пустая. Дверь открыта. Двигатель заглушен.
Я молчал.
— Следы? — спросил я наконец.
— Одинокие. Он шёл пешком. В сторону леса.
— И не доехал до дома?
— Не доехал.
Мы посмотрели друг на друга. Между нами повисло то, о чём не хотелось говорить вслух.
— Идём, — сказал Морено. — Посмотришь на подвал. Только соберись.
Я спустился по знакомым ступеням, но теперь всё выглядело иначе — яркий свет криминалистических ламп, люди в перчатках, запах реагентов. Всё было выставлено, зафиксировано, сфотографировано.
Морено остановился у дальней стены.
— Вот, — он кивнул на стеллаж.
Я подошёл ближе.
На полке стояли папки. Толстые, старые. С надписями от руки.
«Клара. Наблюдение за носителем».
«Аня. Протокол сохранения».
«Миша. Отклик на введение».
И ещё. Много. Гораздо больше, чем я видел в сарае.
Я открыл первую папку.
Медицинская карта. Но не обычная. Это был протокол. С таблицами, графиками, снимками УЗИ. И записями, сделанными одним и тем же почерком.
«День 14. Объект стабилен. Уровень активности — 2. Реакция на стимуляцию отсутствует».
«День 27. Объект проявляет признаки роста. Питание усилено. Носитель истощён».
«День 41. Объект реагирует на звук. Рекомендуется усилить изоляцию».
Я перелистывал страницы, не веря глазам.
Это были не метафоры. Не религиозный бред. Это было похоже на дневник человека, который считал, что в телах детей что-то растёт. Что-то, что нужно «сохранить».
— В сарае я видел банки, — сказал я. — С эмбрионами.
Морено кивнул.
— Мы всё изъяли. Будет экспертиза.
— Это человеческие?
— Скорее всего, да. Но есть кое-что странное. У них необычные… отклонения. Генетические. Исследования ещё впереди.
Я закрыл папку.
— Где отец Клары? — спросил я. — Кто он?
Морено достал из кармана блокнот.
— По документам дом принадлежал женщине по имени Елена Соколова. Умерла семь лет назад. Наследство не вступило в силу, дом числится бесхозным. Но соседи говорят, что видели здесь мужчину. Лет пятидесяти, высокий, ходил в тёмной куртке. Иногда с детьми.
— С детьми?
— Да. Разные. Маленькие. Соседка говорит, что думала, будто это его внуки. Он всегда был вежливый. Здоровался. Иногда приносил яблоки из сада.
— У него было имя?
— Соседи звали его Виктор. Фамилию не знают. Говорят, он представлялся просто «Виктор».
Виктор. Человек без фамилии. Человек, который годами водил детей в этот дом, а соседи думали, что это его внуки.
— Девочка что-нибудь сказала? — спросил я.
— Клара? Пока молчит. Психологи пытаются с ней работать, но она только повторяет одну фразу.
— Какую?
— «Он вернётся и заберёт то, что внутри».
Я вспомнил её лицо. Её глаза, наполненные ужасом, но при этом — странным спокойствием. Как у человека, который уже всё решил.
— Мне нужно в больницу, — сказал я.
— Езжай. Здесь мы сами.
Я поднялся из подвала и вышел на улицу. Дождь закончился, но туман остался. Он стелился по земле, обволакивая кусты и деревья.
Где-то там, в этом тумане, исчез мой напарник.
И где-то там всё ещё был Виктор.
Часть 6. Клара
Детская больница Святой Анны встретила меня запахом хлорки, тихими голосами и бледным светом люминесцентных ламп. На проходной меня не хотели пускать — время было уже почти пять утра. Но форма и удостоверение сделали своё дело.
На третьем этаже, в хирургическом отделении, меня встретила заведующая — сухая женщина в очках, с усталым лицом.
— Вы по поводу девочки? — спросила она, даже не взглянув на удостоверение.
— Да. Как она?
— Стабильно. Спит. Мы дали ей успокоительное.
— Я могу её увидеть?
— Ненадолго. И без разговоров, если она проснётся. Ей нужен покой.
— Хорошо.
Она провела меня в палату. Одноместную, с большим окном, выходящим на парковку. Клара лежала на кровати, укрытая до подбородка. Рядом стояла капельница. На тумбочке — стакан воды и моя куртка, свёрнутая небрежным комком.
Я сел на стул и просто смотрел на неё.
Маленькое лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Рука с пластырем на сгибе локтя. Волосы разметались по подушке, спутанные, давно не мытые.
Она выглядела так, будто спала впервые за долгое время.
Я просидел так минут десять, пока не заметил, что её веки дрогнули.
— Клара, — тихо позвал я.
Она медленно открыла глаза. Посмотрела на меня. Не испугалась. Узнала.
— Вы пришли, — прошептала она.
— Пришёл.
Она закрыла глаза, потом снова открыла, будто проверяла, не снится ли ей это.
— Он злится, — сказала она. — Я знаю.
— Кто?
— Папа.
— Он не придёт сюда.
— Он придёт, — она говорила спокойно, без истерики. — Он всегда приходит. Он говорит, что я его главная работа.
Я сглотнул.
— Что это значит?
— Не знаю. Так говорит.
Она замолчала, разглядывая потолок.
— Вы видели рисунки, — сказала она. — Да?
— Да.
— Я рисовала это долго. Сначала оно было маленькое. Как точка. Потом стало больше. Теперь оно занимает всё внутри.
— Кто «оно»?
Она повернула голову ко мне.
— Ребёнок папы.
Мне понадобилась вся выдержка, чтобы не отвести взгляд.
— Клара, ты знаешь, что такое беременность? — спросил я осторожно.
— Да. Мама говорила, что женщина носит ребёнка в животе. Но я не женщина. Я девочка.
— Врачи осматривали тебя. Они не нашли ребёнка.
— Они не там смотрели.
— А где?
Она приподняла руку и дотронулась до живота поверх одеяла.
— Оно не в животе. Оно везде. В животе, в груди, в голове. Оно растёт
